Глубина твоих винных глаз

      Воздуха внезапно стало слишком мало. До такой степени мало, что в иной ситуации разозлившийся бы на непозволительную наглость, да ещё и так преподнесенную, Фёдор бы влепил смачную пощёчину причине своих переживаний, но.. С Гоголем почему — то было не так. Рука не поднималась взять и врезать ему. Оттолкнуть от себя, хотя остатки здравого смысла отчаянно пытались вразумить юношу. Руки опускают их обоих на кровать, а затем сжимают в объятиях. Ещё чуть — чуть, и воздух с шумом найдёт выход глухим выдохом, а Николай услышит, как быстро удаляется о ребра сердце одноклассника, который никогда прежде не проявлял абсолютно никаких эмоций. Но уже поздно что — то менять, поздно. Ладони ложаться на плечи блондина, цепляясь за них. Шатен не понимает, что делает, но делает, следуя за своими мыслями слепо.       Разум Николая отчаянно борется с инстинктами и желанием, но, уловив непривычный для Фёдора, но так идущий к его милому личику взгляд, наполненный недоразумением и вожделением, так пленяще переплетающимися в бездонных сиреневых глазах, Гоголь онемел и поддался порыву своей страсти, той искре, что, как ему показалось, промелькнула перед глазами. Николай положил одну руку на стройную талию Достоевского, а другой провел по внутренней части бедра к колену, не отрывая затуманенного взгляда от околдовывающих глаз своего друга. Дыхание сбивается, а разум всё ещё продолжает борьбу с похотью, отчего Гоголь не уверен в своих действиях.       Его не отталкивают. Не сбрасывают руки, не говорят о том, что его действия излишняя роскошь. Наоборот, аметистовые глаза смотрят в чужие, пронзительно, пытаясь предугадать, что он сделает дальше — Фёдор знает, насколько непредсказуем бываел Коля, а от того ему одновременно и неописуемо любопытно, и дыхание перехватывает. В нем нет ни грамма страха — он тонет в том, что с ним творится, тонет в ощущениях, которые однажды поклялся забраковать. Желание узнать, что будет дальше мутнит сознание, а руки неожиданно проскальзывают по от плеч к шее, невесомо оглаживая каждый миллиметр кожи, каждую клеточку; ладони Достоевский в итоге останавливает на щеках блондина, полностью потеряв контроль над тем, что делает.       Николай понимает знак и срывается. Мягкие руки начинают бесцеремонно блуждать по желанному телу, Гоголь вдруг подхватывает Фёдора и перемещает его на свои колени лицом к себе, продолжая аккуратно ласкать участки бледной кожи. Пухлые губы блондина тянутся к тонкой, эстетичной шее Достоевского и оставляют еле заметный засос. Парень отстраняется и любуется своей только что оставленной меткой. Гоголь снова жадно припадает к ключицам темноволосого, будто путник к живительному роднику. Горячее дыхание опаляет нежную кожу, правая рука Николая стремительно скользит вниз по телу к шортам Фёдора. Гоголь в последний раз отстраняется, чтобы окончательно убедиться в том, что Достоевский не против.       — Ты готов отдаться мне и открыть для себя новую жизнь, Дос-кун? — вполне серьёзно, но с нотками заботы спрашивает парень, прежде чем начать решительные действия.       В порывах эмоций ни один ни другой даже и не думают о том, что к ним могут зайти. Фёдор на долю секунды прокручивает в голове то, что обычно происходит после общего сбора — но вспоминает, что общий сбор не кончится к ужину, и тут же отбрасывает эти мысли в сторону, возвращаясь к сладостной реальности, в которой он сидит на коленях того, кого буквально утром готов был спустить куда подальше через окно автобуса как минимум. Руки сами по себе, как будто давно знали, что делать, скользят по груди, забираются под футболку и стягивают её. Футболка Гоголя, стянутая им, была лишней. Шатен запрокидывает голову назад, совершенно забывая обо всем — обжигающе приятные поцелуи, оставленные на его шее, на ключицах.. Нет, он определённо себе противоречит, а оттого сжимает губы, не желая показывать свою слабость так быстро, хотя так хочется..       — Да.       Их глаза снова встречаются:словно грозовая молния, вспышкой осветившая тёмное небо, и разноцветный взгляд, манящий к себе своей озорной неожиданностью, игрой природы, шалостью, которую не хочется заканчивать. Тёплые ладони ложаться на грудь Николая, ловко скользнув вниз.       С уст Николая срывается тихий протяжный стон - не то от одного только слова Фёдора, не то от его холодных рук, скользящих по разгорячённому телу. Гоголь уже не затаившаяся рысь, сторожащая свою сладкую добычу в кустах. Теперь он победитель, ликующий завоеватель тёмного сердца Достоевского, его души, окутанной непроглядной тьмой, оттого становящейся всё более прельщающей. Николай в одно мгновение снимает с Фёдора мешающие наслаждению шорты и легкой рукой откидывает их куда-то в сторону. Теперь руки бесстыдно ласкают достоинство темноволосого, заставляя того почувствовать заветное удовольствие.       Фёдор глухо стонет, поддаваясь вперёд, ближе к руке. Он больше не думает о том, что ему должно быть стыдно или о том, что это как — то совершенно неправильно. Мысли окончательно сбиваются, а щеки снова залились лёгким пунцом, краской, которая в каком — то отдельном эстетичном смысле дополняла красу лица. Снова поддаётся вперёд, сильнее сжимая руки на плечах, куда переместил их пару секунд назад. Липкое, но такое сладостное удовольствие приятно давит на низ живота, а взгляд мутнится, и в фиалковых глазах теперь точно отсутствует холодное безразличие.       Для Николая стоны Фёдора — настоящая услада для ушей и утешение для души. Губы своевольно раползаются в беззлобной ухмылке, все такой же тяжёлый от взгляд впивается в анемичное тело Достоевского, ненасытно ислледуя все тонкие изгибы. Рука, следуя взору, услаждает соблазнительные для глаз выступы. Гоголь грубо срывает футболку Фёдора и небрежно кидает её вслед за шортами, представляя взгляду привлекательное тело. Парень заботливо оглядывает Фёдора и припадает к нему, оставляя влажные, будоражащие кровь поцелуи, слегка покусывая плоть и оставляя багровые отметины.       Николай как змей искуситель — его прикасновения и поцелуи слишком влияют на сознание. Хочется раствориться в них, растаять, утонуть.. Впервые неуверенность в нем проявляется в момент, когда руки, скользя по груди, упираются в ширинку. Фёдор не был скромным, не был девственно — чистым, но с парнем у него было впервые. Не сказать, что он не знал, что нужно делать, но в сложившейся ситуации было сложно понять, что именно может доставить партнёру большее удовольствие. Решив поплевать на свою неуверенность — ещё не хватало, чтобы Гоголь и таким его видел — с высокой колокольни, Достоевский осторожно запустил руку под ткань, поглаживая возбужденный не меньше его член, плавно скользя вверх — вниз, останавливаясь на головке, а в следующий миг — у основания.       Николай, поддавшись сладостному порыву чувств, запрокинул голову назад, дыхание начало сбиваться, а сердце биться в несколько раз быстрее. Но парень не дал себе забыть о ждущем ответных ласк партнёре и, кое-как сдерживаясь от громких стонов во избежание лишнего внимания со стороны возможных свидетелей, Гоголь наклонился ближе к члену Фёдора с намерением принести тому большее наслаждение. Кончиком острого языка Коля осторожно коснулся головки, широким захватом провел до основания. Вернувшись, Гоголь, дразня парня, начал очерчивать языком головку по часовой стрелке, меняя скорость. Взяв возбужденный член Достоевского в рот, Николай чуть отодвинулся для удобства и принялся усердно работать языком, стараясь как можно больше угодить любимому.       Николай, поддавшись сладостному порыву чувств, запрокинул голову назад, дыхание начало сбиваться, а сердце биться в несколько раз быстрее. Но парень не дал себе забыть о ждущем ответных ласк партнёре и, кое-как сдерживаясь от громких стонов во избежание лишнего внимания со стороны возможных свидетелей, Гоголь наклонился ближе к члену Фёдора с намерением принести тому большее наслаждение. Кончиком острого языка Коля осторожно коснулся головки, широким захватом провел до основания. Вернувшись, Гоголь, дразня парня, начал очерчивать языком головку по часовой стрелке, меняя скорость. Взяв возбужденный член Достоевского в рот, Николай чуть отодвинулся для удобства и принялся усердно работать языком, стараясь как можно больше угодить любимому.       Рука Фёдора неожиданно цепляется за затылок Николая, наклоняя его ниже и ниже. Новых ощущений слишком много. И они чертовски приятны. Но где — то подсознательно шатен от части мазохист, и не хочет, что бы все кончилось так же быстро, как и началось. Минуты через две тонкие пальцы подцепляют подбородок Гоголя, а затем ловко укладывают его на кровать. Достоевский садится сверху на него, поправляя упавшие на лицо пряди. Думать о последствиях своих действий не хочется совершенно, совсем совсем. Только закончить начатое.       — А ты все ещё уверен, что хочешь меня?       Неожиданно спрашивает он, и губы растягиваются в каверзной ухмылке. Юноша ведёт пальцем по губам Николая, рисуя на них причудливые узоры.       Обескураженный обстоятельством Николай не в состоянии вымолвить и одного слова. Неприметный одноклассник, вечно оторванный от суровой реальности и отчасти зубрила, сейчас обнажённый сидит на нём и, пронзительно смотря в глаза, доминирует рад Николаем, приносит умопомрачающее наслаждение одним своим видом, что там говорить о действиях... Гоголь щурится, шумно вздыхает, опаляя дыханием ледяные пальцы Фёдора.       — Возьми меня. — хрипит парень от накрывающего волнами блаженства. — Или... Хочешь, чтобы это сделал я? — лицо Гоголя приобретает хитрую оскалку дикой кошки.       — Нет уж, котенок.. Шепчет игриво Достоевский, опустившись обжигающими губами к ушку Гоголя. За маской тихого книгочтея скрывается определенно что — то гораздо большее, чем просто зубрила, который совершенно не знает даже слова такого, как секс.       — Будь хорошим мальчиком. Улыбается Фёдор, поднося два пальца к губам одноклассника.       — Ты же у нас умница, верно? Знаешь что надо сделать?       Подушечками пальцев шатен обводит губы партнёра, на сегодня младшего, и слегка надавливает на них, не сводя пронзительного аметистового взгляда с чужих глаз, словно гипнотизируя его.       Зачарованный и поражённый Николай шире распахивает глаза, не веря, что всего за один день так сблизился с таким некоммуникабельным субъектом, как Фёдор, сейчас сжимающим его бёдра. Но перспектива быть серьёзным в интиме Гоголю не улыбалась, поэтому клоун сострил и здесь:       — Хорошо, мой повелитель. — вслед за шуткой Фёдору предоставилось увидеть и эффектную улыбку парня.       Привстав с кровати, Николай снова наклонился к бёдрам Достоевского.       — Позволь закончить начатое. — с лица блондина не сходила похотливая ухмылка. Гоголь вобрал в себя естество Фёдора, насаживаясь всё глубже, набрасываясь на член, как голодная кошка на мясо.       Закатив глаза, Фёдор роняет невольную улыбку, наматывая блондинистую косу себе на кулак, и рывком опустив голову буквально до упора. А затем отпуская волосы, позволяя однокласснику выпрямиться, и только после этого доходя до точки Расслабления. Гоголь был первым, кому удалось так легко довести его до пика удовольствия. Не церемонясь особо со смазкой, которой по близости явно не было, Достоевский усадил Николая на свои колени, для начала проверяя его на зажатость:припав, как оказалось, умелыми не меньше чем Колины, губами к манящей шее, он проник в юношу прежде одним, а затем вторым пальцами, прежде нежно, а затем более рвано.       Николай послушно проглотил результат наслаждения Фёдора, облизнувшись и бросив лукавый взгляд на обладателя тёмных волос. Гоголь удобно пристороился на коленях любовника, охотно поддаваясь нежностям. Приподняв зад, чтобы Достоевскому было сподручнее растягивать его, как тому заблагорассудится. Парень немного прогнулся в спине и звшипел, насаживаясь на длинные пальцы Фёдора.       — Б-быстрее... Дос-кун, молю, войди уже! — совершенно раскрепостился Николай, не стесняясь громкости. Ему всё сильнее хотелось принять Достоевского внутрь, почувствовать себя последней шавкой под Фёдором, чувствовать союз физической боли и головокружительного удовольствия.       Впервые Николаю хотелось отдаться, растаять под кем-то, почувствовать власть над собой.       — Только потому, что ты просишь. Фёдор убирает пальцы, но лишь для того, чтобы заменить их членом, без какой — то дополнительной растяжки.       Он вошёл сразу, во всю длину, толкаясь достаточно резко, даже грубо, параллельно не упуская из внимания его собственное достоинство:ласки коснулись как головки, так и основания. Темп Достоевский набрал довольно быстро, не сбавляя его, и наслаждаясь реакцией. С одной стороны он был довольно груб, а с другой нарочно не позволял Николаю прийти к разрядке слишком быстро.       — Ну ну, давай громче. Я не слышу. Издевательски произнёс он, на пару секунд перестав двигаться, замерев в Гоголе на всю длину и ловя его взгляд своим.       Николай вскрикнул большей частью от внезапности, нежели от боли, принесенной отсутствием преждевременной растяжки как следует. Гоголь выгнулся и, запрокинув голову от удовольствия, громко простонал звонким голосом, оглушая чуткий слух Достоевского. Из открытого рта задыхающегося парня потекла струйка вязкой прозрачной слюны, медленно стекающая по подбородку на грудь. Блондин закусил губу от захлестывающего оргазма, который никак не мог накрыть его с головой из-за грубости Фёдора. Николай почти обессилил, полностью расслаблясь в хватке Достоевского. Щёки зарделись, заалели, словно Гоголь был девственником и его жутко смущали любые намёки на секс. Парень тяжело и часто дышал, высунув язык и стонал с каждым толчком всё громче.       — Ф-федя, нежнее... А-а-ах... В глазах всё поплыло, размякший Николай чуть не упал с колен Фёдора. Замечательная картина для качественного гейского порно.       — Выглядишь восхитительно, Коль. Фёдор сжал в тонких пальцах подбородок, проводя большим пальцем по припухшим губам. Картина и правда великолепная. Возможно, Гоголь думал о том, что перед ним наивная девственница, которая совершенно не знает ничего, но он ошибся ещё на мыслях про наивность. Хотя, может и не ошибся — снизу шатен и правда не бывал, поэтому и перехватил роль актива. Это была какая — то личная прихоть. Фёдор просто не мог представить себя на месте Николая, чьи волосы сейчас заботливо перебирал:разгоряченным, с помутневшими от только что накрывшего оргазма глазами, важными губами, отчаянно что — то стонавшим, умолявшим о продолжении.. Просто не мог представить себя в этой роли.       — Тебе нужно прийти в себя до ужина.       В голос вернулась какая — то отчужденная сталь, которая была свойственная Достоевскому, но не до конца — ловкие пальцы по прежнему гладили макушку.       Весь подбородок Николая был в липкой слюне, тело било в лёгких конвульсиях, которые, впрочем, приносили парню невероятное удовольствие. Более-менее прояснившийся взор скользнул по комнате и остановился на соседе. Выбившиеся пряди создавали неопрятный образ, и Гоголь убрал несколько мешавших локонов за ухо.       — Ты первый, кто так жёстко потрепал меня, Дос-кун. — с притворно-сладкой улыбкой пропел Николай, перехватив руку Фёдора. — И кто мы теперь: друзья, любовники?       Блондин наконец пришёл в себя и теперь ясно смотерел в пьянящие глаза Достоевского.       — Благодарю за великолепный вечер. Не думал, что ты в постели как бог. — интонация обрела серьёзность, которая придавала беседе больше официальности.       Николай всего-навсего хотел ближе притянуть Фёдора к себе своей "внезапной холодностью". Гоголь был свято убеждён, что Достоевский получил массу удовольствия и обязательно захочет повторить.       "Нужно привязать его своей отстранённостью, совершенно логично. А потом я устрою ему жаркую оргию, где он, в свою очередь, будет кричать подо мной."       Фёдор лишь коротко улыбается, а затем его лицо окончательно возвращает себе привычное выражение на лице.       — Мы? Рассуждая здраво, люди, которые только что переспали, определённо не могут быть друзьями. Значит, любовники. Хотя у тебя и без меня любовников, думаю, хоть отбавляй, так что решай сам.       Достоевский осторожно перекладывает блондинистую макушку на подушку, вставая с кровати и натягивая шорты.       — Кстати, я не хочу обламывать тебе удовольствие, но твои трюки давно выучил. Со стороны порой наблюдать гораздо интереснее, чем в самом процессе участвовать.       Добавляет неожиданно Федя, стоя спиной к Гоголю, но лишь потому, что достаёт из шкафа толстовку. На улице прохладно, вечер, как никак.