Глубина твоих винных глаз

~В предыдущей главе~       От поцелуев Достоевского Гоголь сходит с ума: сердце бьётся с немыслимой скоростью, взор снова туманится, всё больше появляется желание отдаться, почувствовать весь спектр эмоций, что он чувствовал в прошлый раз, чуть ли не теряя сознания от такого неимоверного количества оргазма за один раз.       — Уже не терпится, Фёдор Михайлович? — смешивает интонации Николай, позволяя Фёдору раздеть себя, продолжая тереться на его гениталии, разжигая огонь желания. Но на этот раз парень держит себя в руках, и просто так разрешить Достоевскому войти в него не позволит.       Блондин остаётся полностью нагим, похотливо строя глазки Фёдору, походя на типичную тян из высокорейтингового хентая. Гоголь театрально стонет, не сводя глаз с брюнета.       — Сегодня тебе придётся ощутить море удовольствия. Ты готов? Парень вырывается из цепкой хватки Фёдора и легко переворачивает его на спину, прижимая к кровати. ~Глава 9. Ты прекрасен в роли омеги.~       — Я?       Достоевский, до последнего уверенный в том, что его ждёт повторение прошлого раза, неожиданно удивляется, не сводя взгляда с блодина, так ловко подмявшего его под себя, буквально выхватив инициативу из его, казалось, крепко держащих рук. Или это он поддаётся? Или.. Или его снова пожирают эмоции, которых, казалось, куда больше, чем когда-либо?       Фёдор снова ощущает то первое, давящее неизвестно почему на низ живота сладостной истомой смущение, которое легко отображается беглым румянцем на его светлых щеках.       — Да... — отвечает он, совершенно не представляя, а от того ещё больше предвкушая узнать, каково это: если можно было так сказать, то с ним в нижней роли Николай будет первым.       Николай окончательно раскрепостился и с видимым удовольствием принял на себя ответственность лишить Фёдора не столь ценной для современного мира части — девственности.       Гоголь начал медленно массировать спину парня, проводя холодными, не смотря на повышенную от перевозбуждения температуру, пальцами. Особое внимание парень уделяет пояснице Фёдора — на ней он оставил больше всего засосов, отчего она вся покраснела.       Блондин перевернул Достоевского к себе лицом, при этом широко раздвигая тонкие ноги и закидывая их на свои плечи.       — Боже, в роли омеги ты не менее горяч... — прошептал Гоголь и продвинулся ближе к Достоевскиму, упираясь в него возбужденным органом.       — Сделай уже это, умоляю... — прошептал абсолютно забывший обо всем, что могло его боле волновать Достоевский, прижавшись ближе к Николаю, насколько это было вообще возможно. Сердце оставляло ряд нервных, совершенно сбитых ударов раз за разом. Ему даже показалось, что он готов сам поддаться вперёд, вперёд, навстречу желанной боли, перемешанной с наслаждением и желанием, затмившим все остальное.       Фиолетовые глаза буквально впиваются в чужие, изнемогая от желания, желания наконец ощутить его в себе. Никогда бы он не мог подумать, что к этому все придёт, к тому, что он будет так страстно желать своего одноклассника, человека, которого хотят все, любят все, все без исключения. И вот и сам Фёдор оказался под ним, под властью его обаятельности и обворожительности. И как вообще он к этому пришёл?       Николай решил остановить пытку и наконец подарить Федору самое незабываемое наслаждение в его жизни, а потому, провёл гловкой возбужденного члена по половым губам Достоевского, заставив того замереть в предвкушении, вперемешку с диким желанием.       — Ох, Фёдор Михайлович, — время от времени произносил Гоголь, обращаясь к парню по имени — отчеству, — Федя, ты должен заслужить. — с коварством тихо проронил Николай, резко взявшись за темную макушку и нагиная ближе к своим ногам.       — Только не переусердствуй, сначала я хочу заполнить тебя с другой стороны. — рассмеялся собственной испорченности Гоголь, решив напоследок ещё потомить Достоевского, ведь, как говорится: "Чем труднее победа — тем она слаще".       "Да твою мать, я тебе потом это припомню" — думает Достоевский, оставляя свои недовольства при себе.       Что ж, он примет эту игру, и даже выиграет.       Губы ловко охватывают головку, проходясь по ней языком. Язык скользит вниз, скользя по всей длине возбужденного члена, а затем обхватывает, опускаясь вниз. Уверенные руки помогают ему, лаская каждую клеточку нежной кожи яиц, а затем проходясь пальцами вверх, по груди. Не даёт Фёдор ничего с собой сделать, доводя до состояния полнейшего пика.       — Хочешь отыметь меня, Николай Васильевич? — ухмыляется он, выпрямляясь и продолжая свои сладостные ласки рукой, поддавшись к его лицу с усмешкой. — неинтересно, пока я не услышу этого от тебя.       Николай оценил коварные действия Фёдора, усмехаясь вместе с ним.       — Об этом только и мечтаю, ваше превосходительство. — пролепетал Гоголь, постепенно разворачивая сильными руками Достоевского спиной к себе. — Не лишите ли вы меня сия удовольствия?       Блондин жутко торопился, будучи крайне возбуждённым. Член пульсировал от оргазма, что захлестывал с головой, но не мог найти выхода. Николаю скорее хотелось избавиться от этого напряжения и войти в Фёдора, излиться внутрь, потратив последние силы.       Принудить Достоевского сделать минет было далеко не лучшей идеей — он оплатил ему той же монетой, и теперь Николай на грани. Мысли расплываются, разбегаются чёрт пойми куда, в глазах уже давно царит мрак, Гоголь нетрезво оценивает ситуацию, из-за дискомфорта нечеловеческой эрекции.       — Дай мне уже войти в тебя, шалун. — старается сохранять привычное настроение блондин.       — Это кто тут ещё шалун?       Фёдор ухмыляется, хитро облизывает губы и толкает друга на кровать, усаживаясь на него. Кажется, это самый приятный момент за все время что для Гоголя, что для его партнёра — давящая боль внизу живота наконец находит выход глухим стоном, сорвавшимся с губ шатена, плавно опустившегося на член Коли. Он пытается сохранить жалкие осколки здравого смысла, но не может, срываясь на ещё один стон, кусая губы, упираясь руками в грудь.. Сандящая боль быстро смешивается с наслаждением, раз за разом возникающим с движениями Фёдора, такими плавными, неспешными, старающимися растянуть остатки удовольствия на ещё как можно более длительное время.       Николай не смог более сдерживаться и тут же в Фёдора ударила горячая струя, обильно вытекая из него и пачкая простынь. Из уст Гоголя вырывается хриплый протяжный стон, эхом отдаваясь в тишине комнаты.       Парень приходит себя через несколько минут, отдышавшись от такого желанного оргазма, однако, получив удовольствие, Николай совсем не собирался заканчивать процесс и, окончательно протрезвев, вцепился руками в бёдра Достоевского.       — А теперь держись.       Николай поднял лёгкого парня и всё-таки перевернул его в удобное для себя положение — положил Фёдора спиной на кровать, а его ноги закинул на свои плечи. Гоголь резко вошёл в Достоевского, вырывая у того стон, и начал нещадно долбить его ещё никем не тронутый анал, тем самым тоже не давая Фёдору кончить.       Юноша сорвался бы на крик, если бы не знал, что они тут не одни. Они не одни, и их могут услышать. Правда, стены тут толстые, на совесть сделанные...       Фёдор видит только звездочки перед глазами, мелькающие так жестоко часто. Вместе с тем его накрывают волны — буквально волны перемешанных ощущений — боли, удовольствия, сбивчивости — он не чувствует ничего, кроме вдалбливающего его в кровать "друга". А друг ли он теперь? Да черт его знает, ведь в прошлый раз он тоже задавал этот вопрос...       На этом силы думать окончательно заканчиваются, и Достоевский снова, но уже более хрипло, даже жалобно стонет, поскуливая:он словно умоляет блодина, глядя в его глаза расфокусированным, мутным от невыносимого возбуждения и наслаждения вместе взглядом. Руки, сжимавшие одеяло, снова в него вцепляются, а их обладатель стонет вновь, откинув голову назад, на подушку, игнорируя все факторы, кроме пульсирующего сзади, естественно.       Самооценка Николая взлетает до небес, приятная мысль о том, что сейчас он заставляет стонать под ним, наверное, самого тихого и загадочного ученика в школе, приятно ласкает его ещё трезвое сознание.       Правой рукой Гоголь давит на поясницу Фёдора, вжимая его в кровать и заставляя изгибаться в позе рака, в какую он уже успел его перевернуть, а левой медленно, слишком медленно для такого бешеного темпа, поглаживает твёрдо стоящий член Достоевского.       — Вот когда из лагеря приедем, у меня дома ты сможешь дать волю своему голосу, зайка. — не рассчитывая на полное осознание его слов помутнившимся на время рассудком Фёдора шепчет на ухо парня блондин, предвкушая приближающийся оргазм и намереваясь кончить прямо в любимого темноволосого.       Николай делает последние толчки, и горячая струя вырывается, стремясь внутрь Фёдора. Гоголь запрокидывает голову и тихо стонет, расслабляясь.       — Отдохни, мой хороший. — гладит парень Фёдора по голове и заботливо опускает его ослабленное тело на кровать, целуя в щёку.       Искорки снова сыплются из глаз прежде, чем он, жадно хватая губами воздух, расслабляется, откинувшись на кровать. Всё тело, и не только оно, если быть конкретнее, подрагивает, особенно сведенные вместе коленки. Воздух вокруг него постепенно остывает, возвращая в реальность, как бы, возможно, сильно не хотелось задержаться в мире экстаза и грёз, куда он слишком легкомысленно погрузился.       У Фёдора не хватает слов на то, чтобы отвечать что-то товарищу. А можно ли назвать его теперь товарищем? Разве что в самых отдалённых мечтаниях. Руки сами по себе цепляют одеяло, укутывая их обоих в него: Достоевский слишком устал для того, чтобы разбираться в себе, своих мыслях, своих переживаниях и проблемах. Он потом подумает о последствиях, прижавшись к теплому телу Гоголя: руки сами по себе обвиваются вокруг чужой, губы теряются где-то в районе плеча, а глаза неизбежно слипаются..       Пусть Николай уже кончил, его всё ещё трясёт от накатывающих последних волн оргазма, заставляя парня трястись.       От каждой допущенной мысли о том, что сейчас Фёдор витает где-то, как говорится, на седьмом небе, и всё это благодаря ему, Гоголю, заставляет блондина почувствовать новые, всё более сильные приливы возбуждения.       Николай провёл ладонью изнеможденного Достоевского по щеке, поцеловав вслед.       — Спи, котёнок. Ты очень хорошо поработал. — говорит на одном дыхании Николай и начинает медленно засыпать, укутываясь в одеяло и крепче прижимаясь к маленькому тельцу, которое сам несколько минут назад чуть не размазал по кровати своим напором и скоростью движения.       Сейчас Гоголь испытывает тождественные чувства и не хочет ни о чем думать, даже о Достоевском. Его клонит в сон, и Николай поддаётся в объятия царя Морфея, дыша в губы Фёдора.