тоннели.

В первую их встречу дитя с медовыми глазами не справило и года. Солнце отражалось от зеркал, ласково улыбалось, скользя по бледной коже, властно целуя влажные младенческие уста. В далеких покоях далекого прошлого, ластясь к ступням Хозяина, царил холод, обожженный языками изумрудного пламени по покрытыми паутиной углам расползался мрак. Темный-Темный, точно лик Смерти, Лорд высоким голосом вопрошал: — Вы ещё не выбрали имя? — и, дождавшись не имевшего значения кивка, покровительственно выдавал: — Назовите Гермионой. Сентябрь растекается хмельный вином, сентябрь смердит душащей сладостью, ароматом Chanel №5 на лебединых шейках изумрудного Слизерина. Сентябрь растворяется в хриплом: — Благодарю Вас, Мой Лорд, — Волан-де-Морт Авгстусу Руквуду усмехался, он его жаловал, осыпал милостью, брошенной, точно кусок мяса голодному волку, похвалой. Темный Лорд играл в кошки-мышки с Гибелью, ласкал, стиснутую в белёсых дланях Власть, Темный Лорд владел Британией и одной женщиной. Розы были кроваво-красным, розы стонали, пачкали багряными разводами мраморный пол, розы плакали вслушиваясь в запретное: «Круцио!». Беллатрикс с горящим адским пламенем в бездонных глазах безумием, Беллатрикс с сияющим в них прошлым. Беллатрикс, глядящая на смиренную, познавшую счастье материнства, Гармонию, Беллатрикс, звонко восклицающая: — Девочка унаследовала её глаза! У Друэллы, матери сестёр Блэк, была младшая, пышущая мнимой невинностью, истинной плутавостью, растягивающая спелые уста в озорной улыбке сестра, её звали Аурелия Розье, она часто гостила в доме дражайшей сестрицы, раздражающая одним своим видом зятя, к коему, говоря откровенно, питала взаимную и открытую ненависть. Безудержная Аурелия, что часто срывалась на французский, тоскливо глядя на Андромеду, изящными пальцами лаская кожу бледных скул очаровательной Цисси, задорно да вызывающе усмехаясь Белле-Белле-Беллатрикс, чьё имя она шипела, чьё имя она катала на кончике острого языка. И Темный Лорд, обжигал гранатовым взором Беллу-Беллу-Беллатрикс, скользил им по умиротворенному лику убаюканной руками самой верной средь своих рабов малютки, кивая в молчаливом согласии головой. Темный Лорд, чьи слова разносились битым стеклом: — Ты, должно быть, утомилась, Гармония. Вы с Агустусом можете нас покинуть. — Мы с Цисси всенепременно посетим вас! — что если не был безумцем тот, кто мог называть их семьей? Какие тайны хранили хладные стены поместий, подземелья Хогвартса, портреты дома Блэков, вишневые сады поместья Руквудов? А весенняя Гармония кузине улыбалась, Гармония кланялась Темному Лорду, растягивая розовые уста в счастливой улыбке, с нежностью прижимала к груди дочь. Так летели дни: на коленях у снисходительного к дитя Лорда Тьмы, смело глядя в кровавые глаза, хватаясь пухлыми ручонками за буйные пряди смоляных кудрей бледнолицей женщины, заливисто смеясь. Темный Лорд отчего-то назвал её Гермионой. Имя рычало, горело на кончике языка и, как станет ясно спустя летящие почтовыми совами года, ей подходило. Гер-Ми-О-На — Вы невыносимы, Профессор Снейп! — три четверти. Венский Вальс. Патлатая девчонка с вздернутым носом, чья нежная кожа имела бронзовый налёт, щурила сияющие глаза, даря ему букеты кривых улыбок — он срывал с желанных уст каждую, собирал их, точно Господин бесценные свои трофеи, в потертом альбоме под хлёсткими названием «Воспоминания», «Mémoires», ежели болтать на отвратному Северусу французском, пьянел от них, как не пьянел от малфоевского вина. — Предпочитаете Темного Лорда? — его имя расползалось чёрной кляксой на белом пергаменте, пугало саму природу, отдавалось нестерпимой горечью во рту. — Упаси Салазар, тетушка Беллатрикс несомненно любит свою душеньку, однако головушки мне не сносить! — антрацитовый взор касался расползающегося по ланитам румянца, ласкал изгибы вожделенного тела. Он был Северусом Снейпом, который видел её на руках Хозяина, в компании безумной Лестрейндж, Северусом, от которого пахло зельями и проливным дождем, которому она приветливо махала маленькой ладошкой. — Не правда ли, прелестное создание, Северус? — суровый Хозяин помеченных своих псов стоял за его спиной. И пожиратель желал бы ведать: каковы на вкус Его мысли, какими оттенками разливается Его власть, не чистое ли серебро течёт в Его жилах? — Да, Мой Лорд, — скупой на слова, но воистину очарованный непокорными патлами и пухлыми щеками отвечал Северус. — Август, не пора ли Гермионе отдыхать? Слуги забирали ребёнка и фасад добродетели спадал. Зимы оголяли деревья, дикую сирень губила серая осень. И Августус Руквуд — один средь лучших, а, быть может, лучший средь лучших-худших низким голосом вещал своему Господину о смертях — их было много. И Северусу-Северу-Снейпу отчего-то делалось не по себе. И Темный Лорд снисходительно улыбался, Темный Лорд, подобно смертоносному хищнику, чуял дурманящий аромат липкого страха, Темный Лорд шелестел: «Ужас имеет неповторимый вкус». — Я бы предложил тебе стать крёстным, одначе птицы щебечут, будто Малфои ожидают пополнения, — Руквуд щурил карие глаза, Руквуд скалился, в кожаных перчатках сжимал окровавленный кинжал. Августус Руквуд пах преданностью, острым, точно проклятое лезвие, умом, пах сигаретами и лживостью. Августус Руквуд блефовал, играл на тонких нервах, точно на стоящем в главном холле поместья Дагворта-Грейнджера рояле. Августус Руквуд был подлецом. — Вы предпочитаете вино или шампанское, Милорд? — спрашивал старик. А Беллатрикс, стоящая по правую руку от Северуса, разбивая мрачную тишину о хриплый свой смех, доверительно отвечала: — Мы предпочитаем скорченных в агонии грязнокровок подле наши ног! Но Темный Лорд её осекал, Темный Лорд, тогда ещё не лишенный человеческого, хотя, признаться, более всего походящий на восковую статую, шипел смертоносным змием из легенд о Тайной комнате Салазара Слизерина: — Мы предпочитаем преданность, Гектор. Тук-тук. Острые ногти стучали по дереву. Тик-так. Часы отмеряли время, что им осталось. Ха-ха. За спиной хохотала Белла-Белла-Беллатрикс. И мистер Дагворт-Грейнджер покорно склонял главу: — Нам пригодятся твои связи, Гектор… — слышал он в ответ. Вперёд — милость, назад — расстрел. Направо — награда, налево — плаха. Должно быть, где-то на небесах мойры были пьяны, должно быть, их судьбы пряли с помутнённым разумом, более не подчиняющимися воле хозяек руками. — Детка, это юг, а здесь запад, Детка, это восток, а… Покорная Гармония с томностью в ласковых глазах, скользившая по пестрящей карте тонкими пальцами, иной рукой обнимавшаяся малым повзрослевшую девочку, её обучала. — Ты кто? — должно быть, в тот злополучный, в тот прекрасный миг он безвозвратно потерял себя. — Север. Девочка улыбалась. — Темный Лорд говорит, что я — восток. Будем дружить? Ангелы шептались за её спиной, Ангелы ерошили и без того взлохмаченные кудряшки, Ангелы были чуждыми для поместья Руквудов, для льющейся по гранитным ступеням крови. — Милорд сего не говорил, — ронял усмешки Долохов. Долохов, сплетённый из пороков, склеенный русской водкой, носящий золотой крест под угольными одеяниями. — Я вру, крестный, а вы мешаете! Моё имя Гермиона, — пламя камина оставляло блики на портрете загадочной женщины с тёмными густыми волосами, с шальной улыбкой на вишневых устах, с жаром далекой Иордании в широко раскрытых очах. — Наша бабка померла от драконьей оспы, едва моей матери исполнилось пять, после же Дамиан Розье, дед наш, женился на дочери востока… Её звали Исида, она была ослепляюще красива. И тетушка Аурелия безмерно походила на свою мать, — глаза Беллатрикс были глубоки, точно Мариинская впадина, о глазах Беллатрикс, должно быть, и писали самые выдающиеся средь всех поэтов, коих только повидал этот мир, в глазах Беллатрикс — вселенная со своим Солнцем, имя которому Лорд Волан-де-Морт, прожигающий её своим взором, желающий её, владеющий ей. — Разве я могу вам отказать? Тик-так. Вечность неслась гнедой кобылой по просторам его сознания, Вечность пряталась в детском смехе, в болтающих о далеком тенях поместья Руквудов.