тоннели.

В Азкабане холодно. Азкабан дробил Белле-Белле-Беллатрикс кости, когтистыми дланями дементоров уродовал некогда безупречный лик, Азкабан сводил её с ума. А напротив — Рудольфус. В потрепанной тюремной робе, что вовсе не под стать его аристократичному профилю. Рудольфус, который некогда сражал каждую своими манерами, шёлком зачесанных назад каштановых волос, насмешливым прищуром хищных глаз, кривой улыбкой, горбинкой на остром носу наповал. Рудольфус, с гордостью носящий фамилию Лестрейндж. Быть Лестрейндж значит быть самым преданным, готовым пойти на смерть, готовым продолжать жить и все для Него. — Он вернётся! — они верили. В беспроглядной тьме шептали сие, точно мантру, выплевывали в уродливые лица дементоров, с отчаянием вгрызались в собственное сознание, молясь не утратить самых важных средь воспоминаний.

***

После Аурелии не оставалось шлейфа приевшегося Беллатрикс, но неизменно любимого дамами высшего общества Chanel №5, — Этот джентельмен пришёл в ужас от твоих манер, сестра! — пылко возмущалась Друэлла Блэк, а Цисси с Беллой, пленённые праздным любопытством, подслушивали, прижав лохматые головы к дубовой двери. — Он посмел вручить мне желтые розы да эти проклятые духи! Сочувствую паркету гринграсского холла: теперь он обречён смердеть этой дрянью! за Аурелией шагал далекий Восток, она им пахла, она его олицетворяла. — Тетушка Рели, почему вам столь не по нутру мистер Яксли? Говорят его финансовое… — Не смей продолжать, Нарцисса! — постукивая по книжному переплету выкрашенными вызывающе-красным лаком ногтями, восклицала мисс Розье. — Никогда не выходите за мужчину ради положения в обществе или же руководствуясь состоянием его кошелька, а ежели постигла вас сия незавидная участь, то не смейте забивать на себе крест! Разве не может позволить себе красивая и чистокровная леди с достойным приданным иметь парочку любовников в тайне от ненавистного супруга? — заразительно смеясь, поучала племянниц сотканная из истинного коварства ведьма, а после, наклонившись низко-низко, прошептав: — Только не вздумайте передавать мои слова вашей чопорной матушке и уж тем более занудному отцу, если, конечно, желаете ещё хоть раз со мной поболтать! — приложила тонкий палец к спелым устам, издав длинное кошачье: «Т-ш-ш!».

***

Впервые Белла встречает Его в году так 61-м. Впервые она видит Его, улыбающегося Друэлле Блэк, целующего руку лукаво сверкающей медовыми очами Аурелии. — Милорд, для нас великая честь принимать Вас у себя, — слышится голос отца. И все это, признаться, донельзя не вовремя, ибо в соседней комнате, поклеенной светло-голубыми обоями, горько рыдает паршивка Андромеда, и жалкий её скулёж вот-вот настигнет слуха взрослых. Раз-Два-Три. Уже настиг. Их мать, спешно извиняясь, шелестя длинным бархатным подолом мантии по каменному полу, тревожной походкой направляется к детской. И Темный Лорд, о могуществе коего Беллатрикс более чем наслышана, в немом вопросе поднимает выразительную бровь, а после, вдруг качнув головой, резко поднимает бездонный взор, обжигая им отшатнувшуюся то ли от ужаса, то ли от стыда девчонку. А у мужчины глаза — сапфиры и несчастное сердце Беллы от их изучающего взора трепещет. — Беллатрикс! — кричит разозлённая мать — алые пятна стыда покрывают фарфоровое личико. Тик-так. Напольные часы тикают в такт её шагам, деревянные ступени скрипят, буйные кудри бьются о горделиво выпрямленную спину. Аурелия, преисполненная озорства ей подмигивает, Лорд Волан-де-Морт беззлобно усмехается. Впервые Темный Лорд встречает её в году так 61-м. Впервые он видит её с вздёрнутым подбородком, алым румянцем на обычно бледных щеках. Он не слушает распинающихся в пустых извинениях Блэков, лишь скользит взглядом по девичьему лицу, а она, несносная девчонка, дерзит матери, яростно вопя: — Меда сказала, что грязнокровки такие же люди, как и мы! Предательница получила поделом! — напуганное до полусмерти дитя с заплаканным лицом, криво обрезанными иными местами под корень волосами пуще прежнего — хотя казалось куда там — прижимается к боку матери. «Девчонка станет воином», — отстранённо думает заинтригованный Волан-де-Морт.

***

— Вы ведь Темный Лорд?! Отец и дядюшка часто говорят о Вас! Простите за то недоразумение, что произошло в прошлую нашу встречу — это все из-за дуры Меды! Блэки ваши преданные слуги, Милорд! — восхищенно глядя ему в лицо, сыплет искренним восторгом Беллатрикс. И Сигнус собирается было рявкнуть на неугомонную дочь, да только Господин, взметнув белёсую ладонь, его останавливает, наклонившись, спрашивает льдистом голосом, что оставляет нестираемый отпечаток в детском сознании: — Сколько вам лет, очаровательная леди? — Мне вот-вот исполниться десять! Я уже совсем взрослая, Господин! — в безоблачном детстве время летит хищными ястребами, безвозвратно отнимающими радости ранних лет — в Азкабане тянется потоком нескончаемых фрагментов ушедшего в небытие прошлого, в кои, вцепившись дрожащими руками, с неведомым прежде отчаянием пытаешься сохранить. — Действительно, — в снисходительно кивке опускает голову. — Родители, должно быть, тобой гордятся, Белла, тебя уже в столь юном возрасте волнует судьба чистокровного сообщества… — Мной гордится тетушка Аурелия! — Салазар ей свидетель, она не любила мать, коя вскормила её молоком, с той неописуемой силой, с коей любила свою странную Рели. И дальше были слова, его — ровными буквами, Беллы — кривыми, вырезанными на задворках памяти корявой детской рукой. И она бы рада вспомнить, лишний раз улыбнуться цветастому прошлому, но пасть дементора беспощадно глодала её разум, пасть дементора жадно желала поглотить.

***

Время несётся на коленях Темного Лорда, время сыплется песком далеких пустынь, кои вскормили бабку сестёр Блэк. Её звали Исида. Время течёт бурной рекой, когда Темный Лорд ерошит непокорную смоль её кудрей, касается сухими устами девичьего лба, когда шепчет: — Аурелия поведала мне о твоей любви к полетам, Белла. Темный Лорд желает преподнести тебе подарок. Метла из чёрного лакированного дерева переливается всеми оттенками детского счастья в свете предзакатного Солнца. С чего началось безумие Беллатрикс? С сапфиров возлюбленных глаз.

***

— Ах, как же безмерно прекрасна весенняя пора детства! — Аурелия выглядела влюблённой, окрылённой, счастливой. Солнечные лучи плясали на водопадом спадающих до округлых бёдер волосах, пышные ресницы трепетали, улыбка впервые касалась её прекрасных глаз. Нарцисса плела дурацкие венки, Андромеда тайком строчила письма грязнокровному дружку, а Белла… Белла глядела на счастье иных, страдая от, очевидно, безответных чувств. — Отчего Кристина Даэ променяла гениального Призрака на пустоголового Рауля?! — несчастный роман бился о равнодушный к пустым терзаниям девчонки камень. — Она его любила, — отвечала Цисси. Беллатрикс тоже любила, любила в злополучные девять-десять, в пятнадцать, будет любить в двадцать, тридцать, пятьдесят, до конца своих дней, после смерти, обратившись в бесплотную тень неизменно ступающую за своим Хозяином. — Le souvenir est le parfum de l’âme! Le souvenir est le parfum de l’âme, mon chéri! — скрывая таинственную улыбку за хрустальным бокалом с плескающимся в ним вином, восклицала её роковая тетка. А дни кружились детской каруселью, дни стирались, смывались проливными дождями из чистых слез, но её слова Беллатрикс запомнила навсегда.

***

— Руди-Руди-Рудольфус! Он всенепременно вернётся! — хватаясь костлявыми пальцами за ворот грязной робы, безумными глазами изучая исхудавшее лицо супруга, хотя тот, пожалуй, был не иначе как другом. Другом, с коим можно было толковать о разном, обо всем. Другом, что никогда не осуждал, другом, что унесёт их тайны в могилу, поделившись своей болью лишь с объявшей его бездыханное тело стылой землей, лишь когда та в материнском поцелуе коснётся покрытого испариной сыновьего лба. Другом, каким никогда не мог бы быть Темный Лорд, но каким некогда была источающая ослепляющий свет Аурелия с говорящей фамилией Розье. — Успокойся, Белла, — у Рудольфуса глаза — проливные дожди, у Рудольфуса скулы — лезвия, у Рудольфуса жизнь — пустота. И промозглый воздух вызывает приступы тошноты, острые ногти впиваются в огрубевшую кожу, скользкий язык ласкает метку, сумасшествие заключает всех их в стальные объятия, а не находящая иного выхода боль вынуждает реветь раненным хищником, сотрясая стены, разрывая голосовые связки, сдерживая позорные слёзы, коротая в немыслимых муках нескончаемо-долгие года. И лишь Антонин Долохов да Агустус Руквуд остаются безмолвны, словно бы не заточены они в неволе, словно бы не за соседней стеной подобно обезумевшим зверям мечутся их соратники, словно бы не к ним самим заглядывают на чашечку чая жуткие создания в чёрных одеяниях, словно бы не они из раза в раз отдают им часть себя. Невесть откуда взявшиеся шахматы валяются на ледяном полу, невесть откуда взявшиеся силы оставляют их будто в самом деле равнодушными, будто безмерно далекими от расписанной на жестяных кружках с гнилой водой реальности. Они молвят-смеются-хрипят о былом, о молодом, о том, чему не суждено приключиться вновь. — Антонин, скажи, разве есть большее унижения для чистокровных колдунов, нежели заточение в месте, где правят грязнокровки? Какой же болью отзываются во мне мысли о том, что более не сумею я повидать наверняка уже совсем повзрослевшей дщери, какой же болью отзывается мысль о том, что более не коснусь поцелуем уст жены. — Мы испили бутыль вседозволенности до дна, Август. Покойная моя мать говорила, мол, за все свои деяние придётся платить… И слова его разносились по анфиладе клеток, отскакивали от ржавых прутьев решеток, слова его звучали приговором, что ударял в трепещущую грудь, что жуткой болью отзывался в висках. И где-то в стенах все ярей проклинаемого день ото дня несчастными узниками Азкабана выл обреченный на невыносимые муки оборотень, полная Луна в глубокой задумчивости хмурила брови, северный ветер нещадно хлестал обезумевшую женщину по бледным щекам. Le souvenir est le parfum de l’âme, Bella!