Хан

Всё ближе и ближе чужие губы к девичьим, крик выжигает горло раскалённым комком и убивает просившиеся на волю слова. Так сильно душит осознание собственной ничтожности — девушка прикрывает глаза и чувствует, как солёные обжигающие с новой силой слёзы нещадно катятся вниз. Рогнеда казалась себе такой смелой, думала, что так просто будет отнять чужую жизнь, а теперь трясётся всем телом и даже посмотреть не смеет на того, кто вот так просто взял и спалил весь её мир. Думами на родные луга отправляется, там зелёная мурава ласкает босые ноги, там небо голубое, там птицы по окраинам свои сладкие песни разливают, там осталась душа и там похоронена свобода. Чужие же прикосновения чужды, от них кожа горит, покрывается язвами. Так и хочется стать змеёй, сбросить её с себя и переродиться. Тело так отвратно ощущается под чужим — всё должно быть иначе, всё должно быть по-другому. Девушка молит высшие силы об избавлении, ненавидит себя за проклятую слабость и хочет своей смерти больше чем когда-либо. — Посмотри на меня. Вздрагивает. Всё внутри напрягается от стальной власти в мужском голосе. Хан не терпит шуток, он за них карать будет. Рогнеда поднимает полные влаги глаза и цепенеет. Его очи потемнели, теперь в них и сама ночь заблудится, её плащ перед глазами Тэхёна белым пятном будет. Мороз сковывает конечности. Предугадать, что мужчина сделает в следующее мгновение, невозможно, такого чужестранца Рогнеда боится и готова это признать. Если со стороны кто на них взглянет, то за могучими плечами правителя даже не увидит хрупкий стан. Тэхён бы и желал от всего мира спрятать, но девушка не даётся: пламя внутри неё всё ещё опаливает длинные усы, до сих пор жжёт яркую шкуру и заставляет хищника щетиниться и ступать на очередной круг ожидания. В детстве дедушка рассказывал Тэхёну легенду про тигра и журавлиху. Говорил, что тигр, царь степей, никому не позволял обижать красивую птицу, берёг её, рычал на любого, кто осмеливался обижать грациозное создание. Вот только птица тигра к себе не подпускала, ворчала на него и била сильными крыльями. И только глубокими ночами, когда зверь укладывал огромную голову на массивные лапы, журавлиха подлетала ближе и пела ему сладкие песни, а он в ответ мурлыкал и спал крепче обычного. Хан бы очень хотел видеть Рогнеду своей журавлихой, он бы с большим удовольствием рассказал ей эту легенду, смотрел бы на очертания лица сквозь костёр, а потом бы устроил уставшую от дум голову на её колени. Хану будто сильно не хватает заботы, пусть и тигр возмужал, но котёнок внутри всё ещё просит ласки, подставляет мягкое брюшко, просит почесать за ухом и смотрит так невинно. Глядя сейчас в Тэхёновы глаза, Рогнеда этого котёнка не увидит. Раззадорила его, приказала горячей крови буквально кипеть в жилах. Хан взбудоражен — берегись, царевна. Тэхён же взгляда от неё увести не может, всё любуется голубизной красивых глаз. Они от слёз такими чистыми стали, будто капли дождя смыли пыль дорог с васильковых лепестков. Прав был шаман — погубит Рогнеда воинственное сердце. Ким сейчас желает только одного, а так как разум девушка сама затмила, то Хан о последствиях не думает. Он делает так, как безумно хочет… Приоткрывает влажные губы и требовательно касается ими чужих. И всё в этот момент переворачивается с ног на голову. Хан, будто медведь, что попробовал самый сладкий мёд в своей жизни, — другой уже в горло не полезет. Юноша прижимается сильнее, ворует тот краткий момент, пока девичье тело недвижимо, и пробует, пробует, пробует. Упивается сладостью и жаром уст, не желая отстраняться. Он Рогнедой дышит, опьянён ей. Решает углубить соитие губ, проникает в рот кончиком языка и клянётся, что ни с одной самой искусной наложницей не было ему так хорошо. Он поднимается по каменистым горам к персиковому дереву и падает перед ним, коленопреклонённый. Теперь весь во власти непокорной царевны. Рогнеда отмирает не сразу. Прибывает в немом оцепенении, и, лишь когда мужская рука задирает подол платья, ползёт по бедру, из груди наконец-то рвётся крик. Животный, громкий, до краёв наполненный отчаянием, как кубки на пирах бывшего мужа. Вот только теперь пир видимо у Хана, он покажет, кто хозяин, приручит непокорную кобылу к стойлу. Девушка пытается выдернуть руки из стальной хватки, бьётся отчаянно, плачет, кусается и шипит. Хан теряет бдительность, отпускает одну её руку и старается вновь углубить поцелуй, второй рукой пытаясь поднять платье ещё выше. В слепом отчаянии Рогнеда шарит рукой по подушкам и внутренне ликует, когда пальцы нащупывают ещё один кинжал. «Береги ногу», — сказал старец. Тэхён не уберёг. Да, убить Рогнеда не в силах, но вонзает остриё в мужское бедро и забивается в угол. Прижимает колени к груди, когда Хан подскакивает, отрезвлённый жгучей болью. Девушка закрывает лицо ладонями, заходится в истерике и всё тянет подол платья вниз, чуть не рвёт ткань, но остановиться не может. — Я не ошибся в тебе, — голос дрожит немного, но лицо самого Хана не выражает никаких эмоций. Тэхён выдёргивает кинжал из ноги и смотрит на девушку. Рогнеда не жалеет, он за дело поплатился. Возвращает былую отвагу (на самом деле всего лишь натягивает безобразную разбитую маску) и прижимает колени ещё ближе к себе, превращаясь в маленький дрожащий комочек. Хан хочет подойти, но Рогнеда от него как от огня ползёт в сторону и не перестаёт смотреть раненной косулей. Сердце юноши рвётся на части. Для него видеть её такой страшно. Он хочет извиниться, но слов не подходящих не знает. Так и остаётся стоять, пока на ткани в районе бедра расползается уродливое красное пятно. — Рамир, — Хан смотрит в сторону выхода и дожидается, пока в шатёр войдёт воин, — возьми девушку и отведи её в шатёр к лекарю, пусть ночует там. Скажи лекарю и Чонгуку, что я приказал. И если хоть один волос с её головы ниспадёт, то следующей будет твоя голова. Рогнеда не сопротивляется, когда сильные руки поднимают на ноги, бросает мимолётный взгляд на мужскую рану, а дальше её встречает ночной воздух и едкий дым недавно погашенных костров. Где-то вдалеке слышны камлания шаманов, и виднеются танцующие языки костра, поселение ещё не отошло ко сну, даже дети с любопытством выглядывают из-за котлов, смотрят на девушку и что-то обсуждают шёпотом, но ясно одно — они не очень рады. Ведомая чужой волей двигается вперёд, смотрит лишь себе под ноги и даже не помнит пути, по которому привели её к большому шатру. — Чонгук, — Рамир отодвигает полотно и пропускает Рогнеду внутрь, — Хан приказал, чтобы с вами ночевала. Накорми. Хан велел хорошо обращаться. И он уходит, оставляя девушку наедине с незнакомыми людьми. *** Тэхён тем временем пытается уснуть. Через два дня назначен военный смотр, и он, как Хан, должен показать свою силу и ловкость. Но сон не идёт. Хан ворочается на подушках, иногда касается перевязанной ноги и усмехается собственной слабости перед чарами. Ему бы хотелось сейчас пристроить голову на девичью вздымающуюся грудь, прикрыть глаза и окунуться в мир сна, там, где Рогнеда его не отталкивает, там, где её сердце бьётся в его груди. Хан переворачивается на спину, ещё раз обдумывает слова мудреца и, грея внутри мечты о будущем, утыкается в подушку, которая всё ещё таит запах Рогнеды, и прикрывает глаза, прося у великого Тенгри немного силы. Сон всё же обнимает измученное тело, а лучи солнца уже блистают, поднимаясь из-за горизонта. *** — Ты ведь не из наших земель? Незнакомый юноша с огромным интересом рассматривает Рогнеду. Он подвигается непозволительно близко и, не умолкая, задаёт кучу вопросов. Страх после действий Хана всё ещё не отпустил из цепких лап, поэтому и тут девушка забивается в угол и не может заставить себя и слова вымолвить, лишь прижимает колени к груди и сдерживает слёзы, что так и просятся наружу, но Рогнеда душит всхлипы ещё в горле и изучает глазами собственные ноги. — А правда, что наш Хан ради тебя отказался от дани? — юноша не унимается, осыпает вопросами, на которые ответ не получит. — Чонгук! — лекарь оборачивается и смотрит так, что игривое чадо тут же прекращает свои забавы и садится рядом с ним. — Ты позоришь меня, внук. Я обучал тебя общению с гостями, а ты ведёшь себя, как базарный ребёнок, — это неприемлемо для будущего лекаря. Я хочу, чтобы ты подумал о своих поступках. Извинись перед гостьей. Сейчас. — Прости, — Чонгук пристыженным кутёнком смотрит на Рогнеду и ждёт одобрения от деда, — я не хотел тебя обижать. Меня Чонгук зовут, хочешь мы тебя накормим? В ответ Рогнеда только отрицательно мотает головой. Тэхён уже начал ломать, а она оказалась слабее, чем думала, позволила увидеть свои слёзы, и теперь отвращение не покидает, липким слизнем оборачивает горло и коварно смеётся. Воздух покидает лёгкие, внутри всё горит и плавится, огонь тешится, острыми языками лижет пятки, хватает за руки, оставляет пенящиеся волдыри на нежной коже и скалит страшные клыки. Вгрызается в плоть острыми клыками, терзает нещадно, пока Рогнеда и не думает сопротивляться, отдаётся тёмной силе и хочет только одного — умереть скорее, чтобы не мучиться больше, просто забыться в бреду и никогда больше не ощущать чужих прикосновений, не ловить на себе чужого взгляда и не слышать чужих слов. Плакать хочется ещё больше, но она потерпит ещё, дождётся, когда люди в шатре уснут и даст наконец волю, освободит всё, что так долго мучило душу. — Поешь, — лекарь присаживается на колени подле девушки и протягивает миску с чем-то, что издаёт дивный аромат, — мы не отравим тебя. Тебе нужно кушать. Если о себе не думаешь, то подумай о нас. Хан за твоё здоровье очень сильно накажет меня и моего внука. Прошу тебя, поешь. Рогнеда кивает несмело и принимает посуду. Много не ест — не лезет. В душе всё ещё ураган, но она понимает, что если сбежать отсюда не удастся, то надо свыкнуться, как и говорил Хан, покориться. Но не ему, нет. Тигр может скалиться и рычать, но огонь внутри тухнуть не собирается. Не знает Рогнеда ещё, что Тэхён его принять готов и греть шкуру у тёплого кострища хочет. — Меня Рогнеда зовут, — робко поднимает очи и смотрит на своих новых соседей, — спасибо вам. Лекарь кивает, одаривает лёгкой улыбкой и заканчивает приготовление какого-то отвара. Чонгук же от девушки взгляда не отрывает, глазеет нагло, даже не стыдясь, и глаза у него такие странные. Рогнеда в них ни добра, ни зла не видит, лишь галимое любопытство и что-то ещё. Что-то непонятное, но очень пугающее. Знает, что, пока Хан проявляет к ней благосклонность, никто не посмеет сделать плохо, но что если этот варвар когда-то потеряет столь опасный интерес. Что будет тогда? Он не вернёт на родину. Наверное отдаст своим воинам на потеху. Этого не вынесет Рогнеда, сразу руки на себя наложит. И в голове невольно закрадывается мысль: в руках Хана она будет в безопасности, с истерзанной душой, но защищена от всех бед. Нет. Его чарам не поддастся, не получит он ни улыбки искренней, ни слов ласковых. Чонгук же тем времен забирает миску, подаёт подобие подушки и идёт на другую сторону шатра, где укрывается шкурой и засыпает. Лекарь следует примеру внука, кивает девушке и тоже укладывается рядом с юношей. Шатёр освещает только костёр. Огонь обнимает до хруста тонкие ветки и разносит приятный треск, где-то за пределами нового дома всё ещё слышится пение и ржание лошадей. Рогнеда на родину хочет, на луга любимые: пройтись утром по блестящей от росы траве босыми ногами, умыться студёной водой из родника и улыбнуться новому дню. На деле же роса — лишь слёзы её, трава битое стекло да угли раскалённые, ноги горят от каждого шага, и улыбка на лицо всё не идет, она в доме отчем осталась. Хан хочет быть идолом, поклонения хочет, но добровольно не получит. Рогнеда плясать на углях готова, со всей оставшейся смелостью смотря в его глаза. Ветки в костре продолжают убаюкивать самой приятной колыбельной. Клонит в сон, усталость всё же взяла верх. Слёзы почему-то не катятся, они замерли где-то внутри, оставляя только душащего слизня. Это выше сил. Девушка накрывается шкурой и закрывает глаза — нужно хоть немного восстановить силы. Не знает она, что стоило сомкнуть веки и отдаться сну, как Хан в другом шатре тоже уснул, храня в памяти самые светлые моменты. *** Солнце встало совсем недавно, но долго спать Рогнеда не приучена. Поднимается и выходит из шатра, так тихо, чтобы не разбудить лекаря и Чонгука. Многие чужеземцы уже не спят, занимаются хозяйством и с нескрываемым презрением смотрят на неё. Никто не смеет тронуть привезённую Ханом, все шарахаются как от прокажённой и идут мимо. Рогнеда не убежит, и они это знают, поэтому не останавливают. Рамир провожает взглядом её силуэт, но остаётся недвижим — девушке и вправду некуда деться. Пастух выпускает табун из загона, и кони свободными орлами вылетают на волю, рассекая воздух и сверкая волнистыми длинными гривами. Это очень красиво, топот возвращает Рогнеду на зелёные луга, куда она носила молоко брату, пока тот пас. Вздыхает, но продолжает путь — нужно хотя бы немного освоиться тут. Заворачивает за очередной шатёр и ахает в удивлении. Перед глазами достаточно большой луг, а за ним бесконечная степь, не кончающаяся даже у горизонта. Ноги сами несут туда. Рогнеда улыбается свежей травке, упирается руками в землю и плачет от счастья — хоть одна отрада в плену будет. Гладит пальцами нежные лепестки ромашек, напевает под нос давно выученную песню и любуется тем, как красиво лучики прыгают по травинкам, иногда попадая на капельки и заставляя жмуриться. Дышит спокойно, сплетает стебельки в венок и даже не замечает, что за ней наблюдают два глаза. Видь она их, то точно бы назвала змеиными. Наполненные завистью очи полосуют спину, их обладатель по-другому не умеет. — Вот ты какая, очередная девка. Рогнеда вздрагивает, роняет из рук цветы и оборачивается на пропитанный желчью голос. *** Тэхён сегодня встал раньше обычного. Скоро назначен смотр, и он должен показать себя достойным предводителем. Рамир сразу предупредил, что Рогнеда отправилась погулять, и Хан был не против до тех пор, пока не увидел, как за ней по пятам следует чёрный силуэт. Юноша оставил коня и пошёл к нему. Не ошибся. — Нар! Прозвучало так громко и грозно. Голову змее надо рубить сразу.