Хан

Иногда мгновение проносится мимо очень быстро, а иногда — растягивается в бесконечность, желая помучить, стиснуть руки на шее в томительном ожидании момента, когда же мгновение соизволит промчаться бесследно, оставив после себя лишь крупицы воспоминаний. Вот и сейчас оно решило задержаться подольше, наполнить мысли всех собравшихся в шатре гнетущей неизвестностью, а само стояло в сторонке и гадко посмеивалось, напитываясь чужой растерянностью. И всё вдруг стало в разы сильнее ощущаться, всё превратилось в жужжащий улей, заставляющий замереть в ожидании самого страшного. Никто не понял, что имел ввиду Тэхён. Его действия и подавно остались большой тайной. Что управляло Ханом в тот момент не ведал никто, а он не спешил раскрывать свои мотивы, лишь в глазах его сверкнула вдруг молния ненависти и ярости, что гневом своим способна была дерево напополам разрубить и в земле до корня достать, вызывая страшный, всепоглощающий пожар. И в то мгновенье, когда Тэхён метнул нож в сторону Арслана, оно решило растянуть свою власть. И пока нож искал свою цель, ханы успели подумать всё что угодно, но ни один не догадался об истинной причине. Тэхён же остался спокойным внешне, только глаза выдавали тот губительный поток гнева, что вспыхнул в нём, разбрасываясь огромными горячими искрами. Чутьё тигра подводит редко. Хищник всегда готов к прыжку, даже если со стороны он кажется совсем спокойным. На самом деле, уши его всё слышат, глаза его всё бдят, а рык готов в один миг оглушить и напугать неприятелей своей величественностью. Хищник всегда внимателен, всегда должен ожидать удара, потому что шкура его цена, потому что власть его отобрать хотят многие. Малейший шорох заставляет его насторожиться, приготовить когти к тому, что они вот-вот вопьются в чьё-то горло, выпуская чёрную кровь предателей. Рык оглушит, внушит страх и отучит перечить царю степей, поселяясь в сознании напоминанием о том, что предательство карается жестоко и не прощается ни в одном случае. Тигр, нашедший пристанище в Тэхёне тоже не засыпает ни на миг, оглядывает всё вокруг и готовит своё мощное тело к прыжку. Голова его полуопущена, когти уже блистают средь мягких подушек на лапах, а рык медленно зарождается в груди. Он сейчас разгневан, ничего не может успокоить его. Лишь под тёплыми руками Рогнеды, что согревают сильнее лучей, исходящих от солнца, способен он ненадолго приклонить голову, чтобы вскоре уже поднять её и продолжить следить за владениями своими. Рогнеды сейчас рядом нет, и думы о ней не должны занимать весь разум, потому тигр ещё внимательнее быть должен. Он сделает своё дело, докажет силу свою, возвышаясь над бездыханным телом врага, посмевшим покуситься на то, что Тэхёну дорого. И больше мгновение не томит всех неизвестностью, отходит в сторону, позволяя судьбе вершиться. Всё происходит быстро. Одно мгновение и нож, что Тэхён метнул в сторону хана Арслана достигает своей цели. По ткани шатра отвратительной змеёй расползается пятно почерневшей от злодеяний и предательства крови. Все ахают, пытаясь наконец понять произошедшее. Переглядываются, но никто так и не решается промолвить хоть слово. Боятся высказаться неправильно, тем самым навлекая на себя гнев великого тигра. Взгляды медленно переходят на Тэхёна. Ханы ждут от него новых действий, но едва ли лицо Кима выражает хоть что-то. Он сжимает руки в кулаки и недолго смотрит на лужу цвета спелого граната, что присутствием своим напоминает Тэхёну о чужой неверности. Хан принимает решение, но не озвучивает его, поворачивает голову и по его выражению лица всё становится ясно. — Рамир. Тэхёну стоит лишь дать одобрительный кивок своему советнику и тот кланяется и тут же скрывается, чтобы вскоре вернуться, ведя за собой истекающего кровью юношу. Рамир держит крепко, не обращает внимания на чужую боль и думает лишь о том, чем могла бы обернуться для Тэхёна выходка этого юнца, если бы он не почувствовал присутствия грязной крови шакала. Советник хочет прямо сейчас разрубить тело предателя, выместить весь тот гнев, что охватил его сознание. Хочет надавить на кровоточащую рану, заставить предателя заскулить и попросить пощады, а потом желает пытать его долго, пока раскаяние не посетит мыслей чужих и не очистит душу запятнанную. Рамир себя сдерживает, швыряет предателя к ногам повелителя и встаёт на своё место, всё ещё продолжая взглядом сжигать чужое, подрагивающее от раны тело. Юноша своего страха не показывает, хотя тот уже крепкими, увитыми шипами путами охватил горло и теперь душит, забирает остатки дыхания, заставляя кашлять и жадно хватать губами воздух. Ни слова не срывается с его уст, ни просьб о пощаде, ни мольбы об облегчении страданий, совсем ничего. Он, кажется, с покорностью раба принимает свою участь, кланяется, дышащей в затылок ему смерти, готовится закрыть очи навечно, погружаясь в холодную мглу, где никогда не будет света, где он никогда не сможет позорить имя родителей своих и семьи чёрным, как его бесстыжие глаза, предательством. Наземь падают чёрно-рубиновые капли крови, они тонут в луже, оставляют после себя уродливые, обрамлённые подлостью следы. Каждая черта в этом человеке отвратительна, вызывает злость и раздражение. Он не достоин сидеть сейчас здесь, не имеет права так смотреть, даже дышать не смеет рядом с повелителями. Но он дышит, правда дыхание его то и дело обрывается, переходит в хрипы и разносится по шатру. Дрожащей рукой он тянется к животу, чувствуя на ладони горячую кровь. Глаза закрываются, а тело забирает к себе странная лёгкость. Избавление ли? Он не ведает, отпускает от себя остатки сил, но сдерживает дерзость. Он Хану своё презрение показывает и до самого конца не избавится от него. Рану будто прижгли, так сильно она горит, так сильно хочется кричать и извиваться. Всё тело сдалось в объятия агонии и теперь раскалённые языки касаются каждого миллиметра кожи, терзают, оставляя дорожки уродливых рубцов. Сознание не ясно, его поработил туман, сжал в своих кулаках крепко и теперь не позволяет лучам мысли проникнуть сквозь и окрасить светом рассудок. Картина перед глазами расплывается, утекает сквозь пальцы, подобно холодной воде из горных родников, но вот только ясность не возвращает, гонит в ущелье слепоты, где каждый камень остриём будет разрезать кожу ног, где грешные души несут страдания за злодеяния свои. Он свою душу врагу продал, отдал честь и достоинство на растерзание барсу, и теперь будто обнажённая распутная девка стоит перед матушкой своей и не выражает и толику сожаления за поступки отвратные, за язык свой длинный и слабость души, хотя после такого приходит вопрос: есть ли она у него. Такой молодой, но во взгляде его и капли покорности не углядишь, она испарилась, рассыпалась чёрного цвета жемчугом по пустынному полю, где беспощадные лучи солнца выжгли всё живое, и теперь там властвуют жестокие ветра и острозубые морозы. Бесстыдно смотрит юноша в глаза Тэхёна, старается стать победителем в этой войне, наивно пологая, что она началась, — Хан не будет своё величие и силу на таких растрачивать. Поняв, что не сможет добиться желаемого, юноша сдаётся, уводит взгляд и стискивает зубы. Слухи о том, что Хан отлично владеет оружием, не врали. Не убил, но одарил болью и мучением. Наказал страданием и ожиданием смерти. Тэхён понимает, что предатель о своём поступке не жалеет, напротив, по поднятому к верху носу можно понять, как гордится своей подлостью, как готов ликовать и разносить по округам грязную весть о том, что он посмел предать своего Хана. Тэхён борется с яростью, что жаром огня своего и тяжёлым мечом негодования способна убить, превратить в пыль и по ветру дыханием развеять, не оставляя после себя и напоминания о чужом существовании. Зол, но показывать этого не станет, сейчас важно проявить хладнокровие и силу свою закрепить. Пусть каждый шакал знает, что жизнь его оборвётся только о мысли о предательстве, и обглодают сгнившую плоть его, и по степи растащат. Хан усмиряет огонь ненависти, вспоминает о чести своей и готовится обрушить заслуженное наказание на посмевшего изменить его словам. — Я твой повелитель. Спокойно и рассудительно. Ни один мускул не дрогнул на молодом лице, ничего не выдало настоящих чувств правителя. Всё клокочущее внутри себя он сдерживает, убеждает себя не отсекать голову неугодному прямо сейчас, не марать его кровью свой меч, но каждое мгновение думает о том, что обо всём, что собрался говорить он союзникам своим, мог прознать враг. Он не простит подобного. Никому. Никогда. Рамир смотрит на господина, а потом взором гостей удостаивает. Все они молчат, будто разговаривать никогда вовсе не умели. Советник видит удивление ханов, различает на лицах некоторых восторг и очень сильно гордится своим повелителем. — Это ведь Хан Чимин послал тебя? — Тэхён ответ знает, но спрашивает всё равно, потому что убедиться в верности врагу хочет, желает степень своего презрения до самого неба поднять, чтобы потом, стоя на краю пропасти, толкнуть туда предателя и не уходить, пока мерзко тело земли не коснётся. Юноша молчит, испытывает терпение Хана, и кажется, что совсем не боится. Он сам уже не знает, страх ли это, или ощущение конца. Он знает, что земля из-под ног исчезает, становится забвением, становится ничем. Всё решено. И жизнь его продлится недолго, оборвётся либо быстро, либо очень медленно и мучительно, до слёз и мольбы о пощаде. Он не может сказать, что готов, но назад у него пути нет, окружил его огонь наказания со всех сторон, как глупого оленёнка в тупик загнал и теперь приближается, языками ноги облизывает, а потом отступает, дарит совсем призрачную надежду, чтобы вернуться опять и всё тело обуять, в царство смерти отправляя. — Отвечай. Тэхён не хочет терять своё время, у него есть важные дела, которые для блага народа своего решить должен, и не смеет пёс безродный мешать, глядя отвратительными глазами. Даже кровь этого мальчишки гнилью пропахла, той самой отвратительной, что бывает, когда воинов на поле битвы бросают на растерзание лучам палящего солнца. Хан более не намерен ждать, он обесчещенную лапа барса за изменником увидел и теперь своего тигра отзывает, уговаривает его не оглушать рыком, а просто прервать жизнь человека, что возомнил себя сильным. Тэхёну не нужны глупые доказательства, он для себя всё решил и от решения своего не уйдёт. Ещё мгновение. Слышен лязг металла, когда Тэхён обнажает меч. Так должно было быть. Так написано в книге судьбы и красными чернилами в бумагу вдавлено — не выжечь, не исправить, не уничтожить. Исполнить немедленно, без права на сострадание. — Тогда прими смерть свою, — и в глазах его огонь вспыхивает от ярких молний. Юноша хватается за последнюю свою возможность. Хранит верность тому, кому в этом поклялся, все силы внутри себя собирает, зубы попрочнее стискивает, боль свою забывает и грязь души своей подтверждает. Хватает с подноса, что лежит подле, нож, вскрикивает громко, всю свою сущность животную на волю выпуская, и уже было вонзает острое лезвие Тэхёну в живот. Но тигр в Хане никуда не уходил, не засыпал. Он здесь, он оказывается быстрее и проворнее, потому Тэхён без лишнего промедления отсекает мерзавцу руку. Юноша с воем падает наземь, извивается подобно червяку и всё не может прекратить молить о пощаде. Когда боль охватила его, вся напускная честь куда-то делась, сбежала, оставила одного бороться. Даже смерть на него с усмешкой смотрит, не смог стать героем, хотя так желал. И так горячи пролитые ручьи крови, что теперь из тела вырываются и землю окропляют. Так слаба жизнь, что ничтожной бабочкой бьётся в изрубленном теле. Конечность лежит неподалёку, напоминает всем присутствующим о том, что шутить с Тэхёном очень плохо, хорошим никогда не закончится. — Я всё ещё Хан! — Тэхён буквально рычит, смотрит с неприкрытой злостью. Встаёт со своего места и подходит к тому, кто посмел думать, что может отнять жизнь у своего Хана. — Если кто-то смеет сомневаться в могуществе моём и силе власти моей, то смерть его ждёт, мучительная и поганая. Я не потерплю предателей! — меч вонзается прямо в сердце предателю, и то останавливает свой ход, обещая больше никогда не биться. Последний вздох и более ничего. Жизнь покинула его тело. — Рука, которая посмела поднять на меня оружие будет отделена от хозяина. Если придётся, я предателям все конечности отрублю и брошу их в степи на съедение шакалам. Все должны знать, Хан Тэхён предательства не потерпит, смерть настигнет каждого, кто посмеет сомневаться в этом, — смотрит на бездыханное тело у ног. — Пусть язык, которым он хотел рассказать все тайны курултая будет подарком хану Чимину, ведь сам он присутствовать здесь не пожелал. И рука, что посмела держать оружие для лишения жизни правителя, тоже к Чимину отправится, пусть знает, что не справилась она, я жив и здоров, — не оборачивается даже. — Рамир, выполняй. И прикажи, чтобы тут убрали. И в этот момент ко всем приходит общее осознание — Тэхён вовсе не молодой, избалованный властью юноша, он за свой народ умереть готов, он мудрый и хладнокровный. Хан отнимет чужую жизнь, если будет угроза ему или его народу, рука его не дрогнет, а разум не будет затуманен. О хладность его резаться будут враги, и кровь их будет напитывать земли, на которые ступать они не смели. Тот правитель, который будет биться до последнего вздоха, до последней капли крови. Тот правитель, за которого будут умирать, за которым пойдут в самые опасные бои. Он будет восседать на прекрасном жеребце, и меч его, окрашенный рубиновым светом озарится в золотом блеске восходящего солнца. И тигр в нём оглушит всё вокруг своим рёвом, заставит недругов на колени опуститься. Все собравшиеся ханы никак не решались нарушить тишину, каждый думал о словах Тэхёна, каждый сам был готов стать союзником этому отважному юноше. Он в их глазах наравне встал, подобно своему деду искрами в глазах приманил. Такой же отчаянный, храбрый и несокрушимый, казалось, у него вовсе не может быть слабостей. Пусть думают так, Тэхёну это выгодно. Он тем временем себя улыбкой Рогнеды в памяти исцеляет, в мечтах образ её держит и успокаивается. Сердце его не спешит более, бьётся размеренно, каждым ударом посвящает песнь любимой. Он справится, обязательно справится, и решения все примет верно, потому что красавица в него верит, потому что любовь к ней ему землю под ногами крепкой делает, не позволяет в пропасть опуститься и сгинуть там, не видя над собой более голубого неба и глаз любимых, что всего прекраснее. — Я сделаю всё возможное, чтобы люди не гибли напрасно, — прозвучало настолько непоколебимо, что в других зёрна уверенности посадило и они тут же дали первые всходы. — Я должен знать, что и у меня будут союзники. Мой народ никогда не будет жить в рабстве и гонениях. Никогда. Пока я жив, на землю моих предков не ступят грязные ноги врага, его меч не засияет под небом в долинах моих, глас его не прикажет людям моим покориться. Пойдёте ли вы со мной? Поможете ли сохранить равновесие и жизни моего народа? — Пробовали ли вы решить конфликт миром? — хан Арслан складывает руки в замок, внимательно смотрит на Тэхёна и в глазах его хорошо можно прочитать сомнение. — Да, — Тэхён не теряет своей уверенности. Даже если союзников у него не найдётся, он пойдёт сражаться, лично жизнь врага заберёт и кровью неверных землю предков польёт. Дух испустит, но живым не дастся, не предаст честь рода своего. — Хан Чимин был приглашён на курултай, но явиться не пожелал. Как видели все вы, шпиона подослал, хотел выведать планы наши. Он не пойдёт на мир, он биться будет, жестоко и кровожадно, ибо жажда власти в нём вскормлена могучим барсом. Я хотел бы выслушать вас, повелители, может ваша мудрость ниспошлёт нам решение. Ханы по очереди начинают говорить, предлагают стратегии, высказывают мнение и даже спорят изредка, вскакивая с мест своих и взмахивая руками. Каждый хочет сказать, каждый хочет, чтобы последовали именно его совету. И голоса их сливаются в один малопонятный ком, в котором едва ли можно разобрать хотя бы пару слов. Каждый хочет быть услышанным, и не важно, что сейчас это мало возможно. Споры продолжаются долго. Уже ночь давно господствует над миром, а в шатре всё ещё слышны громкие голоса ханов. Одни ищут тропы, которые к войне бы не привели, другие же — продумывают, где можно будет собрать войска и какой дорогой их вести можно будет, третьи — смирились, и теперь просто смиренно ожидают затишья, лениво попивая вино. Такие разные, но сидят в одном шатре, одной мыслью связанные, одной бедой сплочённые. Ни один точный исход не предскажет, но может сделать хоть что-то, чтобы этот исход немного переделать, не делать его слишком печальным и кровавым. Всё в руках человека, и до тех пор, пока душа его пламенем горит, тропа жизни будет ему подвластна. К Тэхёну тем временем подходит хан южных земель. Так сильно постарел он за эти годы, что едва ли сохранились в его лице то пламя, не так легка уже поступь его, но взгляд по-прежнему преисполнен былым стремлением к победам, а глаза выражают необычайную мудрость. Всё ещё величественен его стан, а благородство издалека узреть возможно. Ким запомнил его таким — союзником, другом, наставником. Как бы там не было, Тэхён очень рад видеть его, а говорить счастлив ещё больше. — Вы должны понимать, — говорит тихо, смотрит по сторонам и, убедившись, что в их разговоре не заинтересованы другие, продолжает, стирая между ними границы. — Хан Чимин будет искать твои слабые места, поэтому их быть не должно, а если есть, то нужно спрятать их настолько хорошо, что даже сам способен будешь забыть дорогу. Ради твоего блага и блага твоего народа. Неспокойно за тебя моё сердце, но хочу, чтобы ты знал, что как бы не сложилась наша судьба, и какие бы извилистые тропы нам не преподнесла, я буду твои союзником. За тобой пойду и рядом биться буду, это моё слово. — Я понимаю это, — Тэхён вновь видит лицо Рогнеды и теперь ругает себя за то, что ей может грозить большая опасность, в случае, если он не учтёт чего-то. — Я правда благодарен тебе, слова твои мне большую поддержку дают, не забуду я этого никогда. — Я слышал, ты привёз с собой девушку дивной красоты, — хан с юга хорошо знает Тэхёна, с детства помнит этот полный смелости взгляд. Сейчас он видит, как глаза Кима вспыхивают, а сам он напрягается, подобно тигру, что готовится прыгнуть на свою жертву. И не нужно никаких подтверждений, он всё понимает и так, по взгляду Тэхёна, в глазах тоже читает, очень многое видит, но не осуждает, не ругает, продолжает молчать. Он не хочет учить его, лишь наставить, подобно отцу, потому кладёт ладонь на плечо и сжимает несильно. — Будь осторожен, Тэхён, Чимин может использовать её, как твоё слабое место. Этого допустить никак нельзя. — Я понимаю, я сделаю всё, чтобы избежать этого, — Тэхёну на самом деле очень приятно, что его не порицают за любовь к Рогнеде. Он кивает, выказывая благодарность и улыбается еле заметно, без слов высказывая полноту своих чувств и благодарность. — Что говорит мудрец? — хану достаточно этой улыбки, чтобы пробудить в душе отцовскую любовь и поддержку, он и вправду готов пойти в бой с Тэхёном, он готов погибнуть за него. — Война неизбежна. Это уже не сокроешь, это непреложная истина. Хан с юга кивает и уводит взгляд, ему нужно многое обдумать, его слова уже ничего не решат, но меч его рядом с мечом Тэхёна будет блистать. Это тоже непреложная истина. Солнце попросило горизонт отпустить себя из объятий, чтобы вновь одарить его светом и теплом. Ханы пожелали недолго отдохнуть, а Тэхён решил сходить к реке и омыть тело своё, чтобы усталость не сжимала больно веки его, а сон не укачивал в колыбели безмятежности. *** Песня реки разносилась по степи, ещё не прогретая солнцем, звенела вода холодом своим и совсем не манила прикоснуться, слиться воедино. Она, скорее, отпугивала, прогоняла подальше, желая в одиночестве своём растворяться, уносясь прочь от мирской суеты и разногласий. Вольная, не служащая никому, блистала она, поддаваясь первым лучикам солнца, нежилась под струями степного ветерка и журчанием хрустальным благодарила всё вокруг за свободу и блаженство. И все завидовали ей, хотели подобно ей отыскать единение, раствориться в сладком блаженстве и не думать о чём-то другом, кроме как о безмятежности. Люцерна сиротливо покачивалась в медленном танце. То и дело склоняла она голову к жемчугу росы, чтобы налюбоваться его блеском и забрать хоть малую часть переливающегося сокровища на свои лепестки. Так сильно хочет степная красавица сиять под голубеющим небосводом, великолепием своим привлекать желает, дабы мимо никто не проходил без возгласа восхищения и взгляда, что был бы наполнен обожанием. Но никак не может дотянуться она до блеска росы, не обрамить ей себя в корону драгоценную, оттого грустит она, покачивает головой и остаётся в мечтах своих несбыточных, грея внутри слабую, медленно холодеющую надежду. Тэхён любуется видом, радуется тому, что владения его настолько прекрасны и не может сдержать улыбки широкой и взгляда счастливого, он хозяин этого великолепия, и отдавать его не смеет, беречь будет до своего последнего вздоха. Эти дали бесценны, они по истине дар великого Тенгри. С самого своего детства Хан влюблён в эту прелесть, его сердце, он сам, навечно с этим местом связаны и ни один, даже самый острый клинок, разрубить связь не сможет, напополам развалится. Воздух, шёпот листвы, красота цветов, цокот копыт и ржание лошадей — всё это Тэхёну родное, он бы руки широко-широко расставил и обнял бы всё вокруг, если бы только мог. Настолько люба ему родина. Надышаться никак не может, прикрывает глаза и растягивает уста в улыбке, когда проказник-ветер касается ласково щёк, щекочет невинно, как маленькое, решившее поиграть дитя. Счастье существует, и Тэхён его в полной мере познавать начал, потому что там, где сердцу его спокойно, теперь есть и любимая, которая улыбкой своей греет, а голосом жизнью наполняет. Выбрав себе место у берега, где вода была намного теплее, Хан скинул с себя одежды и наслаждаясь тем, как роса касается его ног, медленно направился к реке. Солнце тут же скрыло пылающие от стыда щёки за ближайшее облако, и никак не хотело являться обратно, продолжая прятаться. Ветер же, напротив, решил каждый изгиб сильного тела огладить, прохладой обдать, чтобы понаблюдать со стороны, как бархат кожи мурашками покрывается. Плавные линии мужского тела теряются в отблесках воды, становятся призрачными и оттого, ещё более манящими, и неземными. Он красив по-особенному, его тело, будто изваяли мастера родом из дальних земель, настолько выглядит Хан прекрасным, подаренным своему народу самим Великим Тенгри. Тэхён своей наготы совсем не стесняется, погружает первую ступню в воду, за ней — вторую, привыкает к прохладе реки, прежде чем полностью в дарящий силы омут окунуться. В его разуме вновь Рогнеда, день, когда она подобно ему стояла здесь. Тогда она душу свою от терзаний освободила, получится ли у Тэхёна? Руки будто оглаживают столь желанный силуэт, Хан не хочет открывать глаза, не хочет образ любимой отпускать, с ним нежится в волнах любви желает, медленно покачиваясь и растворяясь в полноте своей страсти. Наконец полностью заходит в реку, делает глубокий вдох и с головой под воду уходит. Смывает с себя усталость и переживания, прохладой живительной упивается и выходить совсем не хочет. На поверхности всё по-другому, но от этого меньше любо не становится. Подставляет лицо под редкие волны, подобно кутёнку приходит в восторг от нежности прикосновений. Спокоен он, напитывает силой тело своё, позволяет отдохнуть разуму, но тигру засыпать не разрешает. Всё возможно. Образ убитого юноши перед глазами бледнеет, боль и порицание себя стирается, становится ничтожным, чтобы в конце концов потеряться вовсе. Ким убивал раньше, и знает, что в будущем убьёт много, но тяжесть того, что отнимает он жизни всё же приходит к нему. Хоть и не сильно, но руками на плечи давит, хочет Хана на колени поставить, чтобы сожалел и каялся. Он не станет. Никогда. Вся кровь, что мечом его впитана, была пролита за свободу народа своего, за обширность земель, и за свою собственную жизнь. Жалеть поздно, каяться — подавно. Тэхён укладывает голову в объятия течения, глубоко вздыхает и чувствует, как уходит тревога, как на замену ей приходит покой. За ним наблюдают. Любуются без крупицы стеснения, каждую черту запоминая. Рогнеда, засмотрелась на Тэхёна, но присутствие своё пока выдавать не спешит, наслаждается умиротворением его взгляда, расслабленностью его тела, спокойствием его души. Она не видела его совсем немного, но в груди уже заскреблась противная кошка тоски. Тоскливо мяукала она, просила внимания ей уделить, молчать не хотела, просилась на руки к тому, от кого тепло, словно от костра исходит. По его глазам скучала, по голосу, по улыбке, по прикосновениям и близости, что дарила ощущение спокойствия. Весь день для Рогнеды тянулся медленно, потому что знала она: не идти ей сегодня ночью к правителю, не рассказывать ему сказок новых, не гладить волосы, в которых ночь заблудилась и не засыпать в объятиях, которые даже страх стороной обходит, трусливо прячась поодаль. Рогнеда переживала, душа её себе места не находила, маялась и маялась, подобно птице в клетке металась из стороны в сторону, в четных попытках отыскать покой. Мысли о Тэхёне, как тучи сгущались, тёмными тучами над девичьей головой собрались, дабы травить сердце невинное, дабы путать душу чистую. Днём она помогала женщинам, старалась хоть на мгновение забыть о юноше, в чьих объятиях она теперь свой дом находит. Работа шла, но то и дело образ Хана вмешивался в сознание, а голос звал убежать с ним на дальние поляны. Девушка тоскливо смотрела на звёзды, изредка улыбалась Чонгуку, когда тот рассказывал ей легенду. Всё ждала, когда же пройдёт томительное ожидание, и сможет она заглянуть в глаза Тэхёну, своё отражение там разглядеть, понять, что нужна, что он ей тоже нужен. Так и не сумев уснуть, пошла девушка встречать лучи рассветные к реке, а там встретила того, о ком грёзы её были, о ком болела душа. И Рогнеда не знает, что ей ведает, тянется подрагивающими пальцами к пуговицам рубашки, прикрывает глаза и много-много раз обдумывает своё решение. А потом, тоска, что червем грызла её, падает на колени, и сомнения Рогнеды вместе с ней желают упасть. Девушка освободилась от оков сомнений, так чего же ждёт она? Платье шуршит, опускается на траву, и Рогнеда спешит обнять себя руками. Ветер спешит обнять и её тело, ласкает изгибы стройные, обводит пышные формы, так томительно и медленно, что девушка забывается, опускает руки и идет вперёд, скорее заходя в воду. Тэхёну нужно обернуться, но он заставить себя не может. Что это не враг и не убийца знает, потому что тигр Рогнеду чувствует, ниц перед ней падает и на её коленях головой умостив, покой истинный находит. Хан ждёт, терпеливо смотрит на водную гладь и не может нарадоваться тому, что возлюбленная здесь. Пришла к нему, сейчас голосом своим его разум заполнит, прикосновениями согреет, лишь одним взглядом бесконечно голубых глаз к счастью отведёт. У Тэхёна внутри костры разгораются, осознание того, что на Рогнеде нет одежды, будоражит всё внутри, заставляет заскулить жалобно и посметь отдаться желаниям своим греховным. Тело у девушки невероятно желанное, Тэхён его всё изучить хочет, на вкус попробовать, увидеть, как на ласки его любимая будет смущаться. Послушать он желает сладкие стоны её, ведь ни один мёд не сравнится с ними, ни один фрукт из райских садов. Никогда не познать Тэхёну иную сладость. И каждая мысль делает Хану очень хорошо, он прикусывает губу, старается вернуться в реальность, но плен разума так горяч и страстен, что едва ли может Тэхён отпустить его. А от прикосновений любимой и вовсе хочется ему раствориться в сладкой безмятежности. Руки девушки трясутся, когда касается она обнажённых крепких плеч, гладит несмело и лишь громко выдохнуть может: — Я скучала… Тело у Хана горячее, его кожа будто отлита из огня, опалена солнцем степи. А слова любимой ещё больше распаляют, приказывают Хану в костре гореть, в недосягаемой страсти томиться. Он забывает обо всём, хочет навеки в этом моменте остаться, властью Рогнеды приручённый. Так сильно он пылает, так быстро цветок его любви расцветает, распространяя вокруг аромат чудесный. И слов всего мира не хватит, чтобы показать ту любовь, которая живёт внутри Тэхёна, она ему кажется такой большой и горячей, её хочется дарить и взамен получать такую же. — Ты самая невероятная, Рогнеда. Я не устану повторять тебе. Поворачивается к ней и сразу к себе прижимает, чтобы между ними ничего не было. Руки на талии особенно правильно ощущаются, а когда Рогнеда от мужских прикосновений глаза прикрывает и сильнее плечи сжимает, то сомнений не остаётся — они друг другу судьбой подарены, тропы их жизни пересеклись и теперь по одному пути пойдут их ноги, а руки сплетутся крепко, не разорвёшь. У Тэхёна сбивается дыхание, стоит лишь увидеть, как медленно Рогнеда опускает ресницы, как краснеют ланиты её, как желанные губы приоткрыты. — Твоё тело такое... горячее... Девушка хочет прикусить себе язык, потому что считает, что непозволительно говорить такое, тем более мужчине, но безумно хочется. Рядом с Ханом всё по-другому, мир будто останавливается, а потом краски в нём мешаются, создавая нечто волшебное и невероятное. И в этой радуге Рогнеда тает, ближе к Тэхёну жмётся, дышит сбито, опаляя изгиб шеи. Так хорошо ей в руках любимого, так спокойно душе, так радостно сердцу. Не знает она, что слова эти мёдом самым сладким Тэхёну в уши заливаются. Прикрывает глаза и старается восстановить сбитое дыхание. Такое странное чувство обнимает всё тело. Тепло раскидывает свои путы, привязывает накрепко и теперь отпускать не хочется совсем. Тэхён прислоняется губами к лебединой шее, целует коротко, но горячо и дожидаясь разрешения, продолжает. С особой страстью спускается к ключицам, аккуратно кусает и тут же проходится языком, шепча едва различимые нежности. Рогнеда подрагивает, гладит крепкую спину, каждому шраму внимание уделяет, обещает каждого губами коснутся, залечить и боль облегчить. — Знала бы ты, как сильно волнуешь разум мой. Все мысли мои заняты тобой, — смотрит прямо в глаза, а потом возвращается к ласкам. Тэхён никогда не перестанет осыпать своё сокровище приятными словами. Но поступками тоже всю свою любовь покажет. Рогнеда же наконец спокойно, но что-то острой иглой пронзает душу её. Приятно осознавать, что Тэхён любит её, что желает её всю, но потом в памяти всплывают фразы о другой, о девушке, что живёт далеко отсюда. Становится больно. Никто Рогнеду не прогонял, Тэхён даже намёка бы не посмел сделать, но ей кажется, что она лишняя, что отвечая на любовь Хана, только больнее ему делает. Зачем же пришла она сюда сейчас? Всё просто, сердце её к Тэхёну тянется, с ним быть хочет, оттого своим желанием разум туманит, и Рогнеда может думать спокойно, только когда Хан её в своих объятиях сжимает. Гложут Рогнеду мысли о том, что этот мужчина ей не достанется, что тоже отдаст её кому-то. Но Тэхён скорее свою жизнь отдаст, чем Рогнеду от себя отпустит. И хоть говорит он ей об этом, она всё равно боится, а всё потому, что когда-то один мужчина уже пообещал ей защиту. Рогнеда замирает, до боли сжимает веки и стискивает зубы. Тэхён чувствует перемену в поведении любимой и тут же останавливается. В глазах всего лишь один вопрос, и Рогнеда его без слов понимает, отвечает сама, чтобы чужую душу сомнениями не изводить. — Вы ведь должны будете соблюдать свой долг, — и снова она не называет его имени, обращается как к повелителю, что Тэхёну очень больно делает, ибо до Рогнеды он своё имя с такой нежностью произнесённое не слыхал, может только от сестры в детстве, но то было давно. Теперь же он снова ощущает трепет, когда слышит, как собственное имя срывается с малиновых уст. — Сестра Хана должна стать вашей невестой. Я не имею права даже думать о вас, — опускает глаза, глотает неприятную горечь, но отпустить Тэхёна не решается, всё так же обнимает его. — Не говори так, — Тэхён спешит погладить щёку, потом приподнять лицо Рогнеды за подбородок, чтобы в самые уста молвить и в глаза смотреть. — Я бы никогда, слышишь, никогда не позволил бы тебе быть наложницей, не отверг бы тебя, и не отдал бы никому, ни за что, какую бы цену не назвали, да о цене неуместно говорить. Ты — сокровище, Рогнеда, ты бесценна. Я не принадлежу никому кроме тебя, знай это. Каждый вдох мой пропитан тобой, вся та страсть, что внутри меня таится, принадлежит только тебе. — Но народ… — Чимин не из тех людей, которые бы отказались от своих грязных планов ради слияния родов. Он бы рано или поздно всё равно развязал войну, его не остановила бы сестра в роли моей жены, — невесомый поцелуй в висок. — Я не хочу делать её несчастной, не хочу делать несчастной тебя и себя. Если войны не избежать, то пусть будет так. Я буду сражаться, я защищу свой народ, защищу тебя. Обещаю. Верь мне, только ты верь. Для меня это будет лучом надежды, и когда смерть надо мной склонится, протягивая руки, свет твоих глаз её ослепит, она ослабнет и падёт перед твоими чувствами. Только ты можешь, Рогнеда, потому что жизнь моя в твоих руках. Я сам тебе своё сердце отдал, и прошу тебя, только верь в победу мою. — Тэхён, — и вновь сердце Хана оживает, — я буду ждать тебя, я умру, если ты не вернёшься, — слеза катится по щеке, Рогнеда гладит пылающие щёки Тэхёна, смотрит на него со всей внимательностью, ибо каждую черту запомнить хочет. — Чшш, — сцеловывет соль с ланит, — не нужно думать об этом, мы справимся со всем, слышишь? Я вернусь к тебе, я вернусь в наш дом, я зацелую тебя, и мы будем счастливы. Смерть нас обойдёт стороной, потому что связь наша крепка. Не плачь, любимая, я с тобой, я всегда буду с тобой. И Рогнеде так сильно нужно было это услышать, поэтому она обвивает ногами мужскую талию, жмётся ближе и отчаянно впивается в мягкие губы. Тэхён этот порыв принимает, отвечает охотно, даёт волю устам и те ещё больше пылать начинают, а сердца в унисон бьются. Рогнеда смелеет ещё больше, позволяет своим рукам тело Хана изучать. Её уже не пугает нагота, она ей наслаждается, каждый миг в памяти сохраняет, потому что такой живой и настоящей она стала только с Тэхёном. Шатёр его больше не клетка из золота, напротив — там свобода, там воля, там жизнь. Девушка расправляет крылья, в объятия ветер принимает и больше не жалеет ни о чём. Теперь всё будет иначе, теперь она ответит Тэхёну «да» и душу свою откроет. И так страстно целуются они, показывая силу тоски влюблённых сердец. Рогнеда всю усталость у Тэхёна забирает, даёт ему силу, а он в ответ одаривает её спокойствием. Теперь у него есть много сил, он достойно завершит курултай, договорится с союзниками и вернётся к любимой, чтобы ласками всю её одарить. — Я никогда бы не подумал, что, забирая тебя, обрету свой дом, обрету любовь и покой, — Тэхён говорит тихо, но шёпот его будоражит, распаляет и манит. Руки сжимают изгиб талии, губы путешествуют по шее, спускаются ниже. — Я обрела тебя, — ещё один, наполненный страстью поцелуй. — Я обрела весь мир. И этот мир на её устах расцветает. *** — Ты стала совсем дикой, — тяжёлые шаги, тяжёлый взгляд, так сильно давит аура правителя на девушку. Она не видит перед собой брата, лишь чужую и отстранённую глыбу льда. Не тот, что в детстве, злой и коварный. Айгюль хочет плакать, но не станет, ведь Чимин обожает на слабостях людей наживаться. Подобной роскоши девушка брату никогда не предоставит. — Разве положено сестре Хана вести себя так? Ты позоришь меня глупая девчонка, ты смеешь ставить под сомнение мои приказы, ту власть, которой я наделён. Хотя, чего стоит ожидать от бесполезной девчонки, которая должна будет послужить скреплением союза, — лезвия слов на части крошат душу. Чимин добивается реакции, но, когда не получает её, злится ещё больше. В гневе он швыряет прочь кубок и тот разбивается, на пол стекает вино, оно так сильно похоже на кровь. Такую же кровь хан из своих врагов выпустит, и улыбнётся, глядя в их потухшие глаза. Он жесток — это правда. Никогда никого не любил и любить не собирается, потому что твёрдо уверен, что любовь — слабость и величайшая глупость, которая правителям лишь мешает. Чимин ненавидит, когда на тропе его кто-то появляется, немедленно устраняет, и его не насторожит, если это будет родная сестра. При малейшей угрозе он избавится от неё. У правителя не должно быть слабых мест — Чимин это законом непреложным для себя сделал, подписал своей кровью и теперь даже огонь не сможет разрушить этот обед. Глаза правителя сияют, он в ярости от непоколебимости сестры. Она всего лишь слабая женщина, без умных мыслей, без права на власть. Всё, на что обрекла её судьба — это продолжение рода и ублажение мужа. Чимин не видит в своей сестре ничего, кроме как возможности заключить выгодный союз. Он всеми действиями это показывает, даже не проговаривая, одним только взглядом на её место указывает. Айгюль не покажет, как больно режут по её сердцу слова брата. Она у Хосока учится скрывать свою боль, радость, разочарование, любые чувства, проявление которых может навредить. И пусть ещё не всегда получается прятать всю ту, присущую её натуре радугу ощущений, сейчас она непоколебима, смотрит на брата твёрдо, показывая, что слова его не ранят, не причиняют боли вовсе. Она справится, как бы не думал о ней брат. В хрупком теле её живёт великая сила, взращённая любовью Хосока и верой в свою судьбу. Айгюль, словно цветок, что рос в тени, солнце не желало давать ему свет и тепло, но он всё равно не сдавался. Терпеливо ждал, когда же хоть лучик его коснётся. На помощь пришла луна, что согрела-таки растение, приголубила под блеском своим, под опеку себе забрала, стала покровителем. И пока один цветок нежился под солнцем, второй — терпеливо жил от ночи до ночи, чтобы после раскинуть бархатные лепестки, принимая в объятия названную матерь свою. И горе будет ждать того, кто в силе лунного цветка усомнится и недооценит власть его. Он рос себе потихоньку, не привлекая внимания, а теперь может быть опаснее того, что лучами солнца обласкан. Чимин считает, что сестра его бесполезна и слаба, прав ли он? Покажет время. Айгюль понимает, что каждое слово из уст брата пропитано ядом, понимает, что всё им сказанное лишь приманка для её слёз. Нет. Не допустит она того, чтобы он видел, как рубцы, постепенно гниющие покрывают уродливыми тропинками душу её, как с каждым кинжалом, крепость надежды на лучшее будущее, рушится, оставляя после себя только руины, но и те не могут выстоять против неприкрытой ненависти, что испытывает к Айгюль Чимин, по ветру вместе в пыль уносятся. — Твои оскорбления напрасны, — взгляд наполнен вызовом. Айгюль, подобно дикой рыси, смотрит гордо, без толики страха и покорности. У неё в глазах свобода, а в сердце не угасая пылает костёр силы. От рыка её в страх приходят, и только барс свысока на хищницу смотрит, полагая, что силе его равных не найдётся никогда. — Я отдам тебя первому Хану, который об этом попросит, и не смей даже пробовать показывать свой дрянной нрав, — барс встаёт на дыбы, обнажает белоснежные клыки и ждёт, что рысь перед ним приклонится, уши к голове прижмёт и заскулит жалобно. Но даже эти слова не помогают. Айгюль непреклонна. — Никто за тебя вступаться не будет, — Ты не можешь, — не стесняется того, что перед ней правитель, повышает голос и смотрит так смело, как на Чимина ни один воин не смотрел. — Как смеешь ты так говорить? Неужто против повелителя своего идти решила, — хан к ней грозовой тучей приближается, сжимает кулаки и, кажется, вот-вот ударит. — Только рискни, и я твою жизнь тотчас прерву, — в доказательство своих слов выхватывает из ножен кинжал и прислоняет сияющее лезвие к шее сестры. — Я убивал многих, и над твоей жизнью рука не дрогнет. Помни это, сестра. Прав тот, у кого есть власть. Алмазом сияет в руках мужчины оружие, и вот-вот рубиновые капли его грани окропят, жаром и отчаянием пропитают. Словно алый закат длинными перстами коснётся поля, что после дождя блеском дивным увито. Всё замерло в предвкушении. Воздух стал стеклянным и теперь каждый вдох тяжестью оседает в лёгких. Кажется ещё немного и грянет гром, разверзнется земля, выпуская наружу все пороки людей. И будет страх повелевать миром, и ниц падут перед грозным рёвом смерти. Барс рычит, рысь ему смело отвечает. И в этой битве будет победитель, но останется ли он победителем в войне? — Ты не прав и прав никогда не будешь, — Айгюль и бровью не повела, когда холод стали обжёг нежную кожу. Она не боится смерти. И какой-то глупой, ничтожной надеждой верит, что слова Чимина слишком громки. Он не сможет забрать её жизнь. — Я многое спускал тебе с рук, — нажимает на кинжал, отчего лезвие сильнее впивается в кожу. Глаза хана приобретают оттенок чёрного небесного полотна, по которому пролилась кровь. Наполненный лишь яростью, он негромко рычит. — Ты долгое время думала, что можешь позволять себе любую вольность, но это не так. Почувствуй, что жизнь твоя в моих руках. Ты ходишь по краю обрыва, и стоит лишь поскользнуться, как я сам помогу тебе отправиться в пропасть. Никто не спасёт, никто не поможет, ты останешься в темноте. Жизнь твоя оборвётся легко, как паутинка, что натянутая меж двух травинок. — Чимин, — слёзы она так и не пустила. Пытается воззвать к голосу рассудка и света, надеясь, что тот ещё не до конца заблудился в страшном мире туч и ненависти. — Ты ведь мой брат, только мы двое есть у друг друга, так зачем же ты так безжалостно разрубаешь эту хрупкую нить? — говорить всё тяжелее, сталь не позволяет выразить всё то, чем наполнена душа. — Не пытайся разжалобить меня, Айгюль. Все эти годы ты не знала ни в чём нужды, ты живёшь без забот и не знаешь труда. Ты сестра Хана, тебя уважают, тебе угождают. — просвет надежды в его глазах так и не показался. — Ты неблагодарная дрянь. Может, мать у нас одна, но ты лишь жалкий отголосок благородной крови. — Но у меня нет брата, — Айгюль все оскорбления хана мимо пропускает. — У меня есть только воспоминания о том весёлом мальчике, что так сильно любил звёзды. Ты был другим, брат. Наша мама… На этих словах Чимин безжалостно давит на нож. Лезвие режет кожу и капли крови скатываются вниз. Цветок ненависти расцвёл до конца. — Ты не смеешь… Ещё мгновение, и Чимин точно закончит начатое, потому что сосуд его терпения вдруг наполнился до краёв. С упоминанием о матери, последняя капля ненависти с громким стуком ударилась о гладь и теперь ярость разливалась кругом, сочилась уверенно, грозясь уничтожить всё на своём пути. Чимин готов уничтожить Айгюль, выплеснуть на неё весь тот гнев, что копился долгое время. Он так сильно ненавидит, до сумасшедшего желает увидеть, как пламя уверенности погаснет в очах юной рыси. Барс над бездыханным телом возвысится, зарычит в знак победы и вопьётся в чужое горло, чтобы остывшей кровью смочить морду, напитать себялюбие и другим показать, что бывает с теми, кто смеет хану перечить. Айгюль всё ещё не понимает своих чувств, она стоит, объятая неизвестностью. Перед глазами лишь лицо Хосока, его очи, губы, благородный нос. Мужчина успокаивает, касается шершавой ладонью нежной кожи выи и успокаивает. Говорит о том, как сильно любит. И Айгюль верит. Она потеряла брата и теперь только Хосок остался в её жизни лучом света и проводником из царства тьмы, где тропы шипами усеяны, а ядовитые змеи готовы в любой миг наброситься. Так выглядит конец, и так рождается начало. Шум чужих шагов вклинивается в хрупкую тишину, что разбавлялась лишь стуком девичьего сердца. Чимин тут же отнимает от шеи сестры нож, и не поворачиваясь ждёт, когда к нему обратятся. — Повелитель, Хан Тэхён прислал этот вам. Один из слуг держит в руках мешок, пропитанный кровью. Хан кивает, и когда взору его является отрубленная рука, на одном перстне которой он обнаруживает перстень из собственной сокровищницы, всё понимает. Когда же ему показывают и язык, он вовсе приходит в ярость. Швыряет нож в слугу и тот с воем падает наземь. — Хосока ко мне!— забывает о сестре и направляется к выходу. — Немедленно! — Победа явно не достанется тебе легко, братец, — глаза Айгюль сияют счастьем, когда она видит растерянность Чимина. Она сжимает руки в кулаки, дабы унять дрожь, скрывает то, как горит шея и смеётся в лицо своей названной смерти. — Пошла вон, я с тобой потом разберусь! Айгюль так и не убирает улыбки с лица, идёт прочь. Ей нужно возложить цветы к кургану. К кургану, в котором отныне похоронен её настоящий брат. *** Восход спешит выглянуть из-за горизонта, тёплые лучики солнца скользят по серебристой траве, купая ту своим вниманием. Ночные хищники спешат спрятаться прочь, ибо холодная душа их и кожа на солнце сгорают, а темнота душ перед светилом сгорает. Ветер спокоен, он раскачивает бабочек на ветвях деревьев, словно девушек на качелях, а те в ответ красотой своей сияют и мир прекрасней делают. Крыльями машут, создавая маленькую радугу. Так великолепны они в своей лёгкости и невинности, так привлекательны в простоте форм, так притягательны в свободе. Зовут с собой, предлагая разделить жалкие мгновения жизни, превратить их в нечто особенное, что забыть невозможно, да и захочется ли? Их жизнь скоротечна, но она сказочна и неповторима. И в этот момент, в сознании одной девушки рассеивается туман бреда, он цветным дымом становится и тотчас из него появляются бабочки. Их так много, так блестят в полумраке их крылья, так успокаивает треск крыльев. Танцуют в воздухе, лёгкими листьями кружатся в прохладных вихрях. Они повсюду, гладят бархатом, укрывают шёлком, они… Будят. Нар открывает глаза, жмурится тут же и не может даже присесть — слабость ещё не полностью покинула тело. Жар больше не мучает не сжигает и не убивает. Больше нет огня на месте укуса, больше нет ощущения липкого и противного дыхания смерти, больше нет перед глазами пропасти бездонной. Туман совсем покидает рассудок и теперь ясность больно сковывает горло. Осознание неутешительно. Воспоминания делают больно, царапают, разрезая душу и сердце на части. Слёзы разъедают глаза, вот-вот норовят сорваться, по ланитам потечь водопадами солёными. Не знает девушка, как пятно это с себя смыть, презирает себя за несдержанность, вместе с тем ощущения абсолютного счастья, в тот миг, когда уста Чонгука её уст коснулись, прогоняет. Слабости поддалась, к поцелую принудила. Что за позор Нар обрушила на честь свою и достоинство? На губах всё ещё горит цветок влюблённости, а глаза отчаянно ищут отражение чужих. Стыд накрывает одеялом, бьёт по ранее бледным ланитам и теперь Нар хочет убежать. Спрятаться где-то, лишь бы никогда более с Чонгуком не встречаться. Образ его только в сердце хранить и никому не показывать. А он ведь отвечал, был таким близким и горячим, дыханьем своим согревал и жизнью наполнял. В руках его жизнь девушки была, он её сберёг, смерти не отдал, и теперь она его навеки, чтобы он сделать с ней не решил. Нар не сможет забыть тот вкус степных трав и сладость ягод, тот трепет и осторожность, с которой Чонгук её уст касался, не позабудет того чувства, когда внутри бабочки закружились, крыльями сердце пощекотали и невидимую, но очень крепкую нить протянули между Нар и Чонгуком. Не разорвать её чужим людям, ни одним кинжалом не перерезать. Только сами могут отпустить, разрушить эту связь и поодаль от друг друга жить. Так страшно и больно даже думать об этом. Девушка собирает все силы, пытается сесть, отчаянно хватаясь за подушки. Голос охрип, а язык кажется вовсе отсутствует, но Нар всё равно тихо вопрошает. — Чонгук? — на грани слышимости, слабо и отрывисто. В шатёр вместо юноши входит мать. Нар прикусывает губу и опускает глаза вниз. Не посмеет она взгляда к матери обратить, пока камень тяжёлый на её плечах лежит. — Ушёл, — по взгляду женщины и не скажешь, что она рада исцелению дочери. — Оставил отвар. Выпей. И это всё. Всё, что Чон после себя оставил. Ни слова не сказал, ушёл с утренним туманом, растворился в хороводе образов, растаял сладостью на устах. Нар не смела винить, смотрела в одну точку и сдерживала всю боль, что внутри скреблась раненой кошкой. И всё, что только хотела Нар, это обрести свободу, бабочкой в небе голубом раствориться, на цветке воспоминанием остаться. Пила горький отвар, убивая любовь на своих губах, выжигала тропы, что их с Чоном свели и проклинала себя и слабость свою. Ошиблась Рогнеда, силы у Нар совсем нет. В томительной скуке шёл день. Силы медленно наполняли тело, и уже к вечеру смогла девушка подняться и на улицу выйти. Свежий воздух вскружил голову, внезапно, его стало слишком много. Нар отыскала опору и прислонилась к ней, стараясь выровнять дух. А сердце размеренно билось, ночь расстилала над степью свой плащ, усеянный звёздами. Девушка сделала шаг, за ним — второй. Уже могла она стоять на ногах, поэтому побрела к краю поселения, надеясь хоть там толику спокойствия отыскать. Проходя мимо одного из шатров, Нар вздрогнула и тут же ускорила шаг. Увидела. Увидела его. Нар не посмела даже голову в сторону Чонгука поднимать. Тяжёлый груз стыда внезапно накрыл её, как снег накрывает вершины гор. Вот только горам не тяжело совсем, стоят себе спокойно, а девушка себя винит, изводит совестью и всё никак не решается даже извиниться. Хотела бы она найти Рогнеду, спросить у неё совета мудрого, но вот только отыскать её не может никак. В череде своих мыслей теряется, бродит по поселению, ищет покоя сердцу своему, но тонет в презрении к собственным поступкам. Даже слабостью разума не оправдывает себя. Что делать ей теперь? Как говорить с Чонгуком. Надо поблагодарить его. Надо перебороть себя. Надо быть храброй. Но нет ногам её покоя, бежит куда-то вперёд. Останавливается только когда сил не остаётся, прислоняется к одинокому дереву, позволяя наконец слезам горячим по щекам струится. Не слышит ничего, кроме внутреннего рёва, ищет способы заглушить его, но напрасно. Скребётся о крону могучую, о милости у духов молит, но едва ли кто-то жалость проявит к позорнице без чести. — Вы не хотите видеть меня, госпожа? Не услышала его шагов, не признала силуэта в сгущающейся тьме. Теперь спешит от слёз избавиться, трёт сурово кожу нежную и голосу своему твёрдость возвращает. Не должно сестре Хана плаксой другим показываться. — Нет-нет, что ты. Как ты мог подумать такое? — не поворачивается, так и стоит спиной, в руках сжимая гибкую ветвь. — Вы ушли так быстро, совсем не посмотрели на меня, я.. — останавливается, сжимает руки в кулаки и замолкает на мгновение. — Простите, я забылся, за такие слова, меня впору головы лишить. Простите. Я пойду. — Погоди, — все силы, что только есть в её теле помогают покинуть убежище своё, повернуться и застыть, смотря на то, как прекрасен Чонгук. — Ты. Я должна была. Я виновата. — Госпожа, я… — Чонгук, — так тяжело ей говорить это, — на самом деле, это мне перед тобой стыдно. Я вела себя непозволительно, и приказы мои были мерзки и срамны. Так нельзя. Прости меня. — Что вы, госпожа, едва ли я могу потребовать от вас извинений. Не нужно так говорить, я ваш смиренный раб, любое желание ваше я исполню. Нар сокращает между ними расстояние, прикладывает холодные ладони к пылающим губам и мотает головой, умоляя замолчать. — Не говори так, не нужно. Ты человек, и чувства у тебя есть, я виновата. И не говори, что это не так. Отнимает руки, будто обожглась, новый поток рыданий останавливает и всё поверить не может, что всё же смогла с Чонгуком заговорить. Её чувства совсем непонятны сейчас, только рой мыслей в голове летает. Она не разберётся сама. Ни потому что слабая, а потому что сама не знает, как правильно быть и что делать. — Как вы? Как здоровье ваше? Как нога? — так много вопросов, но не может ответить на них Нар, лишь смотрит Чонгуку прямо в глаза. — Скажи мне правду, — и сейчас камень, что давит с силой на плечи её вдруг становится намного тяжелее. — Я кажусь тебе слабой и жалкой? Не бойся никого, просто скажи, прошу тебя, — и не признается, что ответ её убить может. — Госпожа… — О чём ты думаешь сейчас, Чонгук? Ответь. — Я думаю о том, что хотел бы ещё раз поцеловать вас. Сердце ухнуло. Гром от его падения слышал весь мир. — Тогда поцелуй.