Хан

— Тогда поцелуй. Чонгук не двигается. Не дышит. Кажется, не существует вовсе. Его мир вдруг перевернулся. Стал другим, заиграл красками-бабочками, превратился во что-то огромное, но вместе с тем ограниченное взглядом одних лишь глаз, словами, что срываются с одних лишь губ. Нар — центр, горячее солнце, смысл самого существования, приказывающий Чонгуку жить, дышать, любить. Любить её, да. Всё что сейчас доступно его слуху — это стук собственного сердца. Мгновение задержалось, присело на ветку дерева и торопливо манило к себе любовь. А та уже давно здесь, уже успела к этим двум привыкнуть и теперь отлучаться от них не хочет, смотрит пронзительно, улыбается искренне и желает им только счастья. Она цвет ланит Нар в красный красит, а руки Чонгука заставляет трястись, у обоих нормальное дыхание забирает, а стук сердец ускоряет. И слушает, упивается этой мелодией, наслаждается чарующим хороводом звуков первой любви, что только учатся красоте и ладу. Любовь их не ругает, когда они вдруг сбиваются, напротив, она улыбается им так широко, со всей теплотой, на которую только способна и поощряет любые их действия. Они научатся, обязательно познают самые великие тайны и заиграют так, что весь мир остановится, дабы их послушать. И красота того цветка, что под колыбель этих звуков раскроется, многие цветы сможет затмить. Напитанный теплом солнечных лучей, искренностью и бескрайней добротой, он распушит махровые лепестки, приворожит ароматом и зачарует великолепием. В честь самой первой, самой горячей и крепкой. Так обязательно будет. Так решила судьба. Юноша часто моргает, сжимает кожу пальцами, пытается понять — наваждение ли шутит с разумом его или это реальность озарила путь его светом дневным. Самый яркий луч светила стоит подле, смотрит так проникновенно, с великой надеждой и неожиданным страхом. Взгляд всего внутри касается, трогает чужое сердце и душу, будто где-то там живёт инструмент, способный петь. Нар глазами трогает его струны, заставляет хрустальную трель рассыпаться по округе. И этот инструмент только ей подчиняется, лишь от её слов оживает и продолжает ласкать слух мелодией жизни. Нар на любой лад настроить этот инструмент может, исцелить может, а может заставить голову перед смертью склонить и самому под остриё меча подставиться. От осознания того, какой властью наделена девушка, становится страшно. Но не один не сдаётся. Так и стоят. Музыкант и его верная душа. Неразлучны навеки, крепкими путами судьбы связаны. Нет. Нельзя сейчас бездействовать. Отсутствие смелости — первое лезвие, способное убить воина. Чонгук сейчас воин. Он на поле битвы под названием жизнь борется. Сражается за свои чувства, за веру и помыслы. В руках его нет оружия, оно внутри, бьётся в груди. Всё решило сердце, оно и будет вести юношу по этому пути, где каждый шаг болью будет отдаваться. Чон не сдастся, зубы сцепит, да дыхание переведёт, а после отправится дальше. На краю поля будет ждать его отрада. Нар, такая красивая, такая живая и настоящая, та, о которой Чонгук не смел мечтать, но теперь своего бытия без неё не представляет. Она ждёт, и юноша должен двигаться, если до неё дойти хочет, поэтому сейчас он не хочет более думать, он хочет поцеловать. Коснуться губ, которые у него на душе неизгладимый след оставили, огнём и сладость своей к себе приковали. Навеки он запомнил жар дыхания и красоту девичьего лица. В памяти запечатлел подрагивающие ресницы, поалевшие ланиты и проникновенность голоса. И если судьба и вправду присуждает каждому своего человека, то Чонгук, кажется, отыскал своего. — Госпожа… Так и не решился назвать по имени. Всё ещё боится. Страшит его то, что посмел желать сестру Хана. Нар для него недосягаемой должна быть, но вопреки этому она к нему близко, никуда не уходит, всё стоит и ждёт. Чего? А того, что Чонгук сухими ладонями слегка влажные ланиты обнимет, большими пальцами сотрёт слёзы, что солёной болью пропитаны и сам ближе прижмётся. Нар так и замерла, дыхание её прервалось, она ожившей бабочкой затрепетала в руках Чона, расправила цветные крылья и теперь по-настоящему ощутила тепло жизни. Лепестки самого желанного цветка коснулись её, есть ли хоть что-то, что способно принести большее счастье? В объятиях растворится, стать наконец полностью свободной — так сильно она хочет этого. И Чонгук её желания спешит исполнить. Делает то, в чём они оба сейчас нуждаются. И вновь огонь вспыхивает на их соединившихся устах. Инструмент внутри Чонгука тут же начинает играть новыми, громкими и нежными мелодиями. Двое влюблённых, что в танце кружатся, друг другу принадлежат. У них много имён, к их любви можно подобрать бесконечно много сравнений и каждое отразит ту силу привязанности и счастья, что поселились в связанных судьбой сердцах. Много сравнений, но смысл всё равно один — посланы друг другу небом, предначертаны линиями судьбы, созданы для того, чтобы друг другу принадлежать, чтобы мир согревать своей любовью. Чонгук не понимает, как все те чувства, что до краёв переполняют сдерживаются в нём. Он до странного хочет сжать девушку в своих объятиях, держать крепко-крепко, касаться огня губ, не останавливаясь, шептать в горячие уста нежные слова, всем своим существом показывать, как сильно нуждается, как до невозможного влюблён. И каждое движение девичьих губ находит отклик, каждый полустон Чонгуку слух ласкает. Сбившееся дыхание кружит голову, велит идти и совершать подвиги, бороться и ни за что своё сердце не отпускать. Чонгук слушается, приклоняет голову перед своим собственным лучом, что всю свою благосклонность посвятил лишь одному человеку. Лишь его он будет греть, только его путь будет освещать, лишь на его лицо будет ложиться безмятежностью и радостью, только его будет обнимать трепетом и нежностью, и хранить от напасти и боли тоже будет одного его. Выбор сделан, нити не разорвать более чужими руками. И если Нар бабочка, то Чонгук — ветер. Её свобода, тот, кто пройдёт даже самые опасные тропы рядом с ней, тот, кто споёт колыбельную, играя на зелени могучих деревьев, тот кто в полуденный зной укроет прохладой. Особенный, самый нужный — такой этот юноша для сестры Хана. Чонгук достоин её любви, кто бы что не говорил ей, кто бы не убеждал её в том, что она ещё глупая и ничего не понимает. Нар верит своему сердцу, а то окончательно принадлежит Чонгуку, с ним обретает свободу и может расправить крылья. Теперь она настоящая бабочка, свободная и самая великолепная. Одна рука Чонгука спускается к шее, другая — обнимает стан. Юноша медленно, с крайней осторожностью поглаживает девичью кожу и с сожалением осознаёт, что не так много ткани знает, чтобы хоть с чем-то сравнить ту мягкость и нежность, которую он чувствует кончиками пальцев. Нет цветка, лепестки которого казались бы такими же мягкими и шелковистыми, не покажут они всего того блаженства, кое испытал юноша, едва коснувшись незакрытого участка кожи. Но есть мох, который Чонгук использовал, чтобы помочь дедушке приготовить какой-то отвар, он тоже мягкий и очень приятно пахнет. После дождя он его особенно приятно касаться, проводить по махровым шапочкам ладонью и жмуриться от того, как завораживает это, на первый взгляд обычное и бесполезное растение. Оно для Чонгука самое особенное, дорогое и нужное. Есть серебряная гладь воды, что отражает в себе весь мир, блестит разноцветными искорками под лучами солнца, манит к себе прохладой и чистотой. Она на ощупь приятная, и точно так же, как на воде расходятся круги, когда до неё дотронешься, так же по шее Нар разбегаются мурашки, девушка вздрагивает и от неожиданности пропускает в свой рот язык Чонгука. И сейчас они ещё ближе друг к другу, ещё ни одно целое, но уже неразрывное, друг другу обещанное. И пусть Чон никогда не осмелится озвучить свои сравнения, он будет понимать, как Нар близка ему, как невероятна и величественна она в своём природном воплощении. Её прикосновения горячи, прогреты насквозь обожанием, и юноша очень хочет ответить ей тем же. Показывает, что всё, что сейчас происходит для него важно. Рука, что обнимала талию, прижимает к себе ближе. Чонгук не хочет, чтобы между ними было расстояние, доказывает, как важно присутствие Нар в его жизни. И хоть весь он будто жаром пропитан, сдерживает свою страсть, проявляя только чувственность и нежность. Не пугает, позволяет к себе привыкнуть, делает всё, чтобы ощущать, что его госпоже нравится. Неловкость медленно исчезает, ей на смену приходит смелость. Нар уже не стесняется принимать чужую ласку, отвечает на неё охотно, сама делится. Ей усладу приносят касания, пыл и искренность. Чонгук не скупится, а Нар не отказывается, именно в этот момент ей кажется, что так и должно быть, что она заслужила, чтобы быть чьим-то выбором, стать кому-то опорой. Отстраняются, когда глоток свежего воздуха просится в лёгкие, но после вновь продолжают тонуть в друг друге. Для них сейчас открывается новая страница их книги, она переворачивается очень долго, оглушает шелестом и пугает неизведанностью. Но они ведь справятся, да? Чон навсегда запомнит этот момент. Там вдали, кажется, облака пали наземь. Другой причины той мягкости и спокойствия, который с ног до головы укутали тело, Чонгук не нашёл. Он не будет больше отвергать то, что испытывает, он не сдастся так просто, не отпустит так легко. Слабый Чонгук погиб в ту ночь, у обрыва. Тогда же родился человек, у которого в глазах загорелись лучи солнца, у которого в сердце запела птица свободы. Другой, но преданный одной, решившей взять его сердце в свои ладони. Нар не может устоять на ногах, они её тело держать отказываются, а потому она отчаянно обнимает шею Чонгука, держится за него крепко, не боясь более, что он позволит ей упасть. Так невероятно приятный ласки, так легко разжигают они пламя страсти в юном теле. Нар не знает, почему она упала в объятия приятной истомы, не ведает и того, отчего вдруг, где-то чуть пониже живота вдруг будто улеглась голова огромного тигра. Так горячо, но почему-то приятно, словно Чонгук уложил её на перину из травы и облаков, прогретых солнечным светом. И так много желаний вдруг возникает в голове, от них ланиты приобретают цвет недавно распустившихся маков. Наверное, никогда язык не повернётся хоть одно их них произнести, иначе на месте со стыда умрёт. Или Чонгук примет её такой? Не откажется ли, узнав, какие срамные вещи она думает о них. Надобно у Рогнеды выведать, что говорить возлюбленному своему можно, уж она точно должна знать. А пока, пусть эти желания во сне являются, изводят своей приятностью и обжигают страстью. Нар ведь не знает ещё, что Чон в себе подобные мысли прячет, запрещает себе даже думать о подобном, потому что его госпожа чистая, и не должно осквернять её своими помыслами. Когда-то Чонгук не мог вынести рук Хана на теле Рогнеды, хотел умереть только потому, что красавица не ответила на его чувства, а теперь он с трепетом сминает чужие губы и подобно последнему безумцу благодарен, что в его жизни есть Нар, что именно она сейчас подрагивает всем существом своим от невесомых прикосновений к стану. Совсем другая, на Рогнеду не похожая, но оттого не менее желанная. Чонгук утопает в этой девушке, он с головой уходит в омут, не сопротивляется чувствам, что в эту реку его привели. Нар робкая бабочка, что летит в объятия ветра, она с долей страха отдаётся в плен заботы, не может до конца распутать тот тяжёлый клубок чувств. Ей тяжело. Всё зашло слишком далеко, развилось так быстро, что и мысли о последствиях не промелькнули. Ну ничего, Нар обязательно разберётся. Она не одна теперь, Чонгук обязательно поможет, да и Рогнеда не откажет подсказку дать. Главное не дать страху перед матерью поглотить себя, не выдать опасений своих и не покориться слабостям, что могут навсегда их с Чонгуком разлучить. Она сестра своего брата, она не смеет подвести его. Тэхён отважный, у него в груди живёт рык степного тигра и благородное сердце, он готов бороться за то, что любит, как борется за Рогнеду. Нар тоже такой будет, не оставит просто так их с Чонгуком счастье. Но разделяет ли Чонгук её чувства? Не отвечает ли согласием, лишь потому, что чувствует себя ей обязанным? Этого допустить нельзя? Любовь должна быть искренней и только такой, иначе она не имеет смысла. Никакого принуждения Нар вытерпит, если Чонгук откажет ей, но если он будет с ней из жалости или чувства долга, то пусть смерть настигнет её сразу, ибо жизнь не будет иметь смысла. И всё же мгновения эти она всегда носить с собой будет, перед смертью, уходя в мир теней и то вспомнит, улыбнётся и в лапы Эрлика сдастся. Потому что это впервые, потому что Чонгук особенный для неё, потому что он её свобода, он позволяет ей расправлять крылья и лететь. Он, и только он. Время летит, а губы их расставаться не хотят, друг с другом ощущениями счастья делятся, поджигают всё вокруг, отделяя двух влюблённых. У них свой мир, своё время другие пусть ждут. — Чонгук…— горячее дыхание их общей страсти. Полустон и юноша опять забирает нежные губы в свой плен. Нар добровольно ему сдалась, сама объятия раскрыла, а он отталкивать не захотел, сам для себя решил, что незачем противиться, когда его зовут добровольно. Что тогда, в шатре, что сейчас, он не может перестать наслаждаться губами Нар, признаёт их самой вкусной сладостью, какую только пробовал за всю свою жизнь. Теперь его жизнь покажется пустой, если хотя бы день он не увидит это чудесное создание, не услышит этот хрустальный голос, не почувствует мягкости кожи. Влюбился. Крепко. Безоговорочно. Горячо. — Я хотел этого, моя госпожа, — отстраняется, но не отпускает девичьих рук, давая понять, что не пользовался положением, не пользовался чистой душой девушки. — Вы свет жизни моей, вы солнце моего мира. Я хочу защищать вашу жизнь. Я понимаю, что в моих венах не течёт благородная кровь, что нет в шатре моём огромного богатства. У меня ведь даже родителей нет, — от грусти в его словах на глазах девушки проступили слёзы. — Если только вы сами скажете, чтобы я оставил вас, чтобы не приближался более, то я исчезну тут же и никогда не побеспокою. Тогда прошу вас, госпожа. Скажите сейчас об этом, смилуйтесь над сердцем и душой моей, позвольте забыть вас. И сейчас нет никого, кто бы подсказал правильное решение. Нар стоит перед выбором, сама должна сделать его и решить, справится ли она с последствиями. Они будут при любом раскладе. В любом случае, ей будут больно, но жизнь без Чонгука рисуется чёрной и страшной, будто в овраге с ядовитыми змеями. Если же с ним решит остаться, то придётся матери не подчиниться, выслушивать о том, какой позор на род свой она принесла. Две дороги, но только на одну Нар ступить может, всё в её руках, за каждым шагом её буквы в книге судьбы писаться будут, чтобы в итоге в рассказ о жизни сложиться. Что же делать сейчас? Главное, не молчать. — Нет-нет, не нужно говорить так Чонгук, мы не должны…— и снова об одном и том же. Хочет, но боится. — Почему, госпожа, почему? — держит крепко, боится отпустить, не хочет, чтобы уходила, понимает, что его поддержка нужна. Голос его насквозь прошит нитями отчаяния и боли. Так страшно потерять, едва ощутив иллюзию обретения. Ему тоже никто совет не даст, но он бы и просить не решился. — Я мог бы сказать вам много слов, но не одно подобающее на мой язык идти не хочет, они все разбегаются, будто маленькие дети, решившие догонять друг друга. Да и что значат слова, когда мы не можем их действиями укрепить? Они бесполезны в таком случае, я знаю об этом. Можно сказать многое, но не сделать совсем ничего, я бы не хотел быть таким с вами, да и просто быть таким. Но знайте, это самое главное. То, что я сделал сейчас, я сделал, потому что очень хотел, и сделал бы это ещё раз, и ещё, и ещё, если бы у меня было на это право. — Только у тебя оно и есть, — Нар сказала так, как требовало того её сердце, как самой ей хотелось. А Чонгуку от сказанного сделалось очень тепло. Юноша аккуратно притянул девушку за талию и вновь одарил рубиновые уста своей страстью. На этот раз он показывает всю глубину тех чувств, что неожиданно яркими искорками рассыпались по его сердцу. Целует страстно, раскованно, так, как целовал бы свою единственную избранницу на брачном ложе. Он серьёзен, шутить не смеет, как и сказал, показывает действиями. Поцелуй — разговор их душ. Обмен непроизнесёнными вслух клятвами. Чонгук готов на всё, хочет, чтобы Нар это видела, чтобы не боялась его, не боялась стоять рядом, а в случае беды опираться на его плечи. Отстраняется. Напоследок коротко касаясь губ, теперь совсем нежно. Всё. Его клятва закреплена, обещания неприкасаемы. — Вы спасли мою жизнь, позволили мне смотреть на неё по-другому. Вы имеете надо мной огромную власть, госпожа, — чело к челу, горячее дыхание смешивается. — Моё имя, что срывается с ваших уст — лучший дар. Я схожу с ума, понимая, что кажется слишком сильно привязан к вам. Знайте, прошу вас, я ваш отныне. Чон Чонгук, внук лекаря, простой юноша из поселения Хана Тэхёна. Моё сердце ваше, моя жизнь с вами. — Твои речи, — Нар гладить Чонгука по голове, никак не может опустить его, боится, что бабочка без тёплых лепестков своего цветка замёрзнет и вновь станет лишь пылью, которую ветер поспешит развеять по степным просторам. И этим ветром уже не Чонгук будет. — Они возвращают меня к жизни, они дают мне надежду на то, что не одна более. Но Чонгук, хватит ли нам храбрости? Я сестра Хана, меня могут отдать другому, чтобы улучшить отношения. А моя мать, она никогда не благословит нас. Больше всего я боюсь, что наши чувства не признают, посчитают их глупостью. Я боюсь, Чонгук. Мне страшно, но отказаться от тебя не в моих силах. Зачем ты ответил мне, Чонгук, зачем? Не знай я о том, что ты тоже можешь испытывать. И не важно, что сама она его поцелуев так сильно хотела. Не важно, что отвечала столь же пылко. Теперь ей страшно. Это нормально, но она свою трусость презирает, желает за свою любовь бороться, но так сильно боится не справиться. Неизведанность пугает, приказывает на месте оставаться и смиренно участи своей ждать. Но если в конечном счёте, исход один, то имеет ли смысл ждать его так просто? Ведь можно пройти путь вместе, бороться, помогать друг другу, может быть, там в конце всё тогда станет по-другому? Нар отчаянно цепляется за эту мысль, думает о том, что вся та слава, которую сейчас имеет её брат, не пришла к нему сама. Тэхён добивался её, кровью, слезами и потерями. Так почему же она не может попробовать? Если только попробовать, если показать судьбе взглядом, что готова сражаться за своё счастье, неужели та не будет хоть немного благосклоннее? И девушка очень рада, что сама попробовала отыскать решение, значит, она не настолько бесполезна, как говорит о ней мать. Теперь нужно только, чтобы Чонгук не бросил, чтобы добровольно пошёл рядом, готовый тоже защищать их любовь. — Я не знаю, какие испытания могут ждать нас, но, если только вы согласитесь, если крепко сожмёте мою руку, я буду бороться, буду стоять до конца, — будто читает мысли по выражению лица, спешит ответить, что готов пойти рядом. Это то, что Нар сейчас должна была услышать, то, что принесло ей крупицу покоя. — Чонгук, я т…ты дорого мне, — пожалуй, для слов с большим смыслом ещё рано. Да, нужно ещё время. — Вы мне тоже, очень дороги, — чистая правда. — Обними меня, пожалуйста. Я просто хочу чувствовать себя в безопасности, — и больше она не кажется себе жалкой, больше не хочет бежать от своей любви. — Конечно, — тёплая улыба, нежный взгляд. — Идите ко мне, госпожа, — широко расставляет руки, позволяя девушке уложить голову ему на грудь, а затем прячет в своих объятиях. Закрывает от мира, скрывает от зла и боли. За его широкими плечами едва ли можно что-то увидеть, в широкой груди бьётся отважное горячее сердце, которое он отдал ей. Оно успокаивает, даёт надежду на лучшее и не позволяет плакать Нар не просит юношу назвать её имя. Понимает, что он к этому ещё не готов. Ей достаточно и того, что медовое созвучие букв его имени ласкает её губы. Соединяют руки, не говорят более ни слова. Сейчас всё понятно и в тишине. *** — Где тебя духи степи носили? Я ведь приказал явиться немедленно! Ты тоже решил под сомнение ставить приказы повелителя? Тоже осмелел? — громко и безжалостно, будто каждое слово имеет остриё, напитанное ядом. Чимин сейчас по истине зверь. Тяжело, но часто дышит, смотрит хищным горящим даже при свете дня взглядом, едва ли не крушит всё вокруг от переполняющего гнева. Рычит по-звериному, сжимает кулаки, будто барс, что ногтями в землю зарылся и теперь ждёт возможности напасть. У него кровь в жилах от злости закипает, хочется пролить кровь, напитать ей чёрную землю, насытиться самому, утешить жажду власти. Ненавидит, когда ему не подчиняются, готов любого лишить жизни, если нарушат планы его или не угодят. Сначала сестра, потом новости от Тэхёна — сегодня всё идёт так, как Чимину бы не хотелось. Он ведь думал, что может контролировать всё, но проблем много, они расползаются поганым сорняком, оплетая конечности, вонзаясь острыми шипами и пуская горячую кровь. Чимину нужно выдернуть их, пока не зацвели, пока не решили, что имеют право распространяться и дальше. Он до последнего корешка их уничтожит, оставит лишь пепел, по степи развеянный. И мускул на его лице не дрогнет, когда по блестящей стали покатятся рубиновые капли. Никто не сможет остановить. Чимин будет самым великим ханом, и горе ждёт того, кто решит встать на его пути. Не помогут ни кровные узы, ни мольбы. Ничего. В конце концов, конь его потопчет неверных, пока Чимин будет на самый высокий холм восходить, чтобы оттуда провозгласить о могуществе и силе, данных ему небесами. Ночную тьму разрежет громкое ржание черногривого коня, копыта его сотрясут землю. Чимин будет один, никто не будет тянуть его вниз. Правитель смотрит на Хосока с ненавистью, зубы его скрипят. Пак заглушает всё то светлое, что их связывает. В синем пламени сгорают года, когда Чон помогал ещё юному хану взобраться на лошадь, объясняя, что нужно сделать, чтобы не упасть, когда учил стрелять из лука и ранить врагов, чтобы те мучительной смертью умирали. Тот самый Чон, который пытался понимать красоту звёздного неба, хотя совсем был далёк от всего этого. Хосок, который помогал Чимину справляться с болью потери, когда мама оставила его, ушла, не сказав ни слова. Никто тогда не смог понять маленького Пака, кроме лучшего друга и до сих пор никто не понял. Тот Хосок, который всегда был рядом, помогал справляться с болью, отдаляется всё больше. Чон не просто так стал советником, но сегодня он уже не кажется Чимину надёжным, и причин для этого нет, просто мысли Чимина грызёт мерзкий червь, внушающий, что никому нельзя доверять. Хан более не слабый мальчик, он не позволит кому-то мешать осуществлению планов. С возрастом он понял -— только ты можешь помочь себе, а страх станет твоим главным помощником. Теперь его невозможно переубедить, он пользуется чужой трусостью, не позволяет даже задумываться об измене и верит, что так сможет покорить весь мир. Есть ли у него сердце? Он сам себя убеждает, что нет. В груди у него оно без надобности бьётся, опутанное тёмными плющами утопает в ненависти и равнодушии. Такой он, Пак Чимин — хан, решивший, что у него не должно быть слабых мест, что власть его должна быть безграничной. Никому нельзя верить, иначе спина будет кинжалами предателей наполнена, и ни один не протянет руку помощи, никто не спасёт. Барс справится в одиночку, ему не нужен никто. Если тигр свою скупую звериную нежность журавлихе отдаёт, то барсу это чуждо, вокруг него лишь множество гадюк, каждая укусить другу побольнее хочет, до смерти в кольцах зависти задушить. Они боятся барса, преклоняют перед ним шипящие головы и поджимают склизкие хвосты. Чимин об этом не жалеет. Считает журавлиху слабой, а тигра глупым. Ведь как слабая птица сможет защитить, её крылья легко сломать, а шею свернуть, легко заманить её в ловушку, легко найти слабые места. И избранника то она себе трусливого выбрала, будет ли настоящий воин искать спасения за любимой? Хищник зачем-то обзавёлся слабыми местом, и теперь любой враг им управлять сможет. Сам Пак не такой, никогда не позволит собой манипулировать. В одиночестве он видит свою силу и неуязвимость. Не понять Чимину, что тигр спасения не за могучими крыльями журавлихи ищет, а в ней самой. Один лишь облик может сил ему придать и вдохновить на подвиги ратные. Только посмотрит она глазами своими небесными, и тигр воодушевится сразу, обнажит крепкие когти, зарычит громко и в бой ринется, защищать ту, в которой источник его силы кроется. Паку не объясняли, что так тоже возможно, а сам он и не задумывался и не будет, ему достаточно того, как всё идёт сейчас. Совсем скоро он захватит земли Тэхёна и тогда душа окончательно обретёт покой. Сейчас главное придерживаться своих планов, никто не смеет помешать ему. Хосок же смотрит без доли страха. Этого чувства внутри него сейчас нет. Единственное, что может воззвать к переживаниям — это угроза жизни Айгюль. Ничего более. Даже если собственная жизнь на острие лезвия окажется, он будет думать только о своём цветке, лепестки которого поцелуями луны одарены. Поэтому взгляд его сейчас нечитаем, потому на грубые слова старого друга он совсем не откликается. Знает, что Чимин сейчас просто зол. Тэхён не согласился просто так сдаться, этого следовало ждать, но правитель этим недоволен, его себялюбие задето, и ответят все. Чон должен был узнать о состоянии Айгюль прежде чем идти к Чимину. Как только Хосок покинул шатёр, беспокойство не желало уходить от него. Хотелось вернуться назад, убедиться, что с любимой всё хорошо, что ни один волос с её головы не падёт наземь. Чимин не пощадит никого, не вспомнит, что Айгюль самый близкий человек из всех, кто у правителя остался, поэтому Хосок не может довериться старому другу. За свою жизнь советник не боится, не желает лишь оставлять Айгюль одну. Он когда-то протянул ей свою руку, теперь отпускать права не имеет, да и не хочет. Она его свет, его любовь, спокойствие и счастье. Рука то и дело касалась рукоятки меча, в любое мгновение Хосок готов был броситься назад. С тоской смотрел на шатёр, старался услышать, не раздаётся ли плач его любимой Айгюль. Хотя она и не заплакала бы — гордая и сильная она у него, не покажет, что больно, о пощаде не попросит, даже, если смертью пригрозят. Он её такой любит, но за это и ругает. Хосок почувствовал облегчение, лишь когда увидел, как девушка покидает шатёр. Ни медля, не думая о том, что его могут увидеть и подумать что-то плохое. Советник торопится к любимой и выдыхает только в тот момент, когда может наконец взять Айгюль за руку. Любимая отчего-то в глаза ему не смотрит, голову опускает и закусывает до крови губу, когда Хосок аккуратно обхватывает подбородок пальцами и просит обратить на него взор. Тонкая полоса на шее пробудила в степном соколе ярость. Хосок зарычал громко, до скрежета сжал зубы, всё вокруг него вдруг сделалось тёмным. Айгюль поспешила успокоить, поймала руку, что потянулась было к мечу и прижала к щеке. Взглядом умоляла: «Не надо.» И Чон сдерживал гнев, не хотел пугать девушку, но поклялся себе, что в следующий раз его не остановит многолетняя дружба, он лично лишит Чимина жизни, и рука его не дрогнет. Мужчина ласково погладил рану, убедился, что жизни угрозы нет. Не сдержался, поцеловал любимые уста и попросил незамедлительно посетить лекаря. Айгюль со всем согласилась, сказала, что ночью будет ждать советника в своём шатре, а потом ушла. Не нужно им так долго быть вместе, да ещё и на улице, ведь любой проболтаться сможет, если увидит. Сейчас Хосок смотрит на Чимина, скрывая всю ненависть, но кровь бушует, до сих пор перед глазами рана на шее любимой. Чон поклялся защищать свою любовь, он сдержит клятву. — Он не должен был узнать, — Чимин вдруг меняется, всем своим видом показывает, что его ничто выбить из колеи не может. — Хан Тэхён не глупый, иначе не мог бы так долго хранить своё звание, вы знаете, что недооценивать его не обдуманный ход, — спокойный, говорит так, как сейчас на самом деле и есть. — Ты ведь знал, что так будет, — усмешка и взгляд, будто в Чимине поселился злобный дух. — Мог предположить, — Хосок думает только о том, до чего может дойти барс, если его злые желания вовремя не прервать, если не посадить хищника в клетку. — Ты чего-то не договорил мне. — Я служу вам всю свою жизнь, правитель, мог ли я предать вас? Мог. Уже предал, когда впервые впустил Айгюль в свои объятия. Но в том, что касается отношений с другими племенами и службой, Хосок и правда всегда был верен лишь своему правителю. — Мы не можем более ждать, пора начинать войну. Тэхён должен пасть, его земли будут принадлежать мне. Добровольно сдаться он не захотел, значит потеряет всё. И я уже знаю, с чего могу начать. Он думал, что сможет пошатнуть мои план, но кто сказал, что я не придумаю ещё. Он будет страдать, это то, чего я искренне хочу. Видеть его боль, отчаяние, читать его в глазах мольбу о пощаде. Его отец посмел убить моего, так к чему церемонии? Я заберу всё, что он боится потерять. Я превращу его жизнь в пепел, и он растворится, исчезнет навсегда. — Вы не были таким раньше, мой повелитель, — Хосок сейчас переживает, не хочет, чтобы Чимин дошёл до края, но вернуться оттуда уже бы не смог. — Что ты сказал? — и снова этот рык и недобрый огонь в глазах. — Вы ведь слышали. — Я дал тебе возможность исправить непозволительную дерзость, — шерсть барса встаёт дыбом. — Как смеешь ты, говорит такое? Ты видел Хосок, ты был со мной с самого детства. У меня нет другого пути, этот мне свыше предначертан. — Ваша мать не учила своего сына жестокости, она верила, что вы будете завоёвывать свою власть лишь мудростью… Нож пролетает аккурат рядом с щекой и вонзается в ткань шатра. Хосок не продолжает свою речь, смотрит прямо на Чимина и ждёт дальнейших действий. Как же забавно шутит жизнь, этим же кинжалом Чимин угрожал Айгюль, теперь покусился и на жизнь Хосока. — Сегодня я прощаю тебе эту дерзость, но это не значит, что я забуду о ней. Сейчас у меня нет времени с тобой разбираться, но однажды ты ответишь за свои слова. — Чимин ни капельки не врал, когда говорил, что уничтожит любого, кто захочет помешать его планам. Не важно, что Хосок его друг, рука не дрогнула. — А пока, ступай и проверь готовность моего войска. Внимательно проверь, каждого коня, каждый меч. Не заставляй меня сомневаться в тебе ещё больше. — Да, повелитель. Чимин смотрит вслед советнику, наконец усаживается на мягкие подушки и велит страже немедленно прислать к нему наложницу. Нужно расслабиться. Слишком много неприятных новостей, нужно заглушить их, сравнять с землёй, чтобы с чистыми мыслями подарить плоть своим мечтам. — Мой господин, вы выглядите таким уставшим, могу ли я скрасить ваше одиночество? Рядом садится одна из наложниц. Имя ей Дамира, Чимин взял её в гарем ещё ребёнком. Родители не пытались спасти, позволили хану увести из отчего дома маленькую красавицу с глазами цвета самой тёмной ночи и длинными косами. Им было всё равно на её судьбу, и в мыслях были лишь почёт от того, что дочка прислуживать будет правителю. Девочка сначала плакала, но когда увидела Чимина на скакуне, то тут же успокоилась, Пак тогда бросил ей в руки какой-то амулет, и с того дня более никто слёз на глазах Дамиры не видел. Если девушка и плакала, то не смела в такие моменты никому показываться, прятала свою самую большую слабость, выбрав показывать себя бездушной и отстранённой. Дружбу в гареме она водила только с одной девушкой, но и той не смела поведать свою самую страшную тайну. Все года в себе её носит, лелеет, словно самого желанного ребёнка и отпустить не может. Единственной своей отрадой её видит. Дамира любит цветы, собирает их в дивной красоты букеты, вспоминая традицию их земель — дарить венки и букеты суженным. И каждый раз она с грустью смотрит на махровые бутоны и вдыхает медовый аромат. Именно в такие моменты слёзы скатываются по ланитам, а из горла рвётся крик боли. Капли падают на лепестки, застывают там россыпью дорогих камней, но Дамира в этот момент чувствует себя самой бедной в мире. — Из всех наложниц моего гарема, — Чимин поворачивается к девушке, спешит коснуться обнажённых плеч губами, — тебя мне хочется звать к себе чаще. Поведай мне о чарах своих. Шепчет так томно, огнём дышит на нежную кожу, заставляя Дамиру вздрогнуть и прикрыть от нахлынувшего удовольствия глаза. Девушка приоткрывает рот, позволяет звукам блаженства ласкать уши правителя. Млеет от каждого движения, не может насмотреться на единственного человека, который согреть её может. И пусть его огонь ей не принадлежит и никогда не будет, она готова довольствоваться и этим. Ей не обидно и то, что Чимина не интересует ничего, кроме её тела, что стоит ему лишь пожелать и на её место тут же придёт другая. Все эти переживая давно похоронила в себе, заставила себя не показывать и толики тех чувств, что испытывает, когда посланник от хана приходит в гарем и зовёт другую деву. Огонёк в её глазах не тухнет никогда, как бы тяжело не было. Наверное, только Чимин способен забрать этот огонёк у девушки, потому что ему она сопротивляться не будет. — Но у меня не ни каких чар, мой повелитель, — сама обнажает себя, а затем помогает и правителю. Предстаёт перед своим искушением нагой и открытой. — Просто мне хочется делать всё лучшее для вас, — чистейшая правда. Под сильным телом Чимина Дамира счастлива. Она горячо отвечает на поцелуи, открывается для правителя, сохраняет в памяти каждый миг, каждый взмах ресниц, каждый вздох. Он ласкает её груди, сжимает сильно в грубых ладонях, а ей нравится, она с ним привыкла быть покладистой и послушной, не смотря на то, каким отрешённым Чимин иногда бывает, не обращая внимания на то, что иногда он не жалеет силы и делает очень больно. Дамира терпит всё, смотрит с обожанием, лелея в сердце крохотную надежду на то, что когда-то она без страха прикоснётся к мягкой шерсти барса, почешет ему за ухом и услышит в ответ мурчание. Пока же об этом не просит, запрокидывает назад голову, когда мужчина давит на колени и раздвигает ноги, чтобы удобно пристроиться меж них. Он на неё с жаждой смотрит, руками оглаживает изгибы, позволяет себе задержать взгляд на нескольких родинках, что каким-то непонятным рисунком расположились под левой грудью. Дамира смотрит прямо на него и в момент, когда естество проникает в горячее лоно, не отводит взгляда, стонет несдержанно, позволяя себе обнять правителя за плечи и притянуть к себе. Ногтями в собственную ладонь впивается, не позволяет себе оставлять следы на коже хана. Но ей хочется, как бы больно не было. Пак признаёт, что любовнице равной этой в его гареме не сыщется. Она не просто искусна в любовных утехах, она по-особенному страстная, есть в ней то, чего он в других девушках никогда не встречал. Это объяснить сложно, потому что Дамира свои настоящие чувства прячет, боится обнажать. Он и не требует, берёт только то, что ему действительно нужно. Зато обнажённым телом Чимин владеть любит. Наслаждается тем, как Дамира под ним извивается, позволяет ему быть ближе, входить в неё глубже. Из всех, кто когда-то был на его ложе, Чимин не целовал никого, но Дамиру хотел. Её полные уста с ароматом мёда то и дело манили его. Пак не поддался искушению, но каждый раз думает об этом. Чимину не нужен никто, он никогда не любил, никогда даже не думал, чтобы отдать своё сердце кому-то. У хана есть только власть и обязанность её хранить — так он всегда говорил Хосоку. — Повелитель, мх, — Дамира не может сдержаться, когда Чимин входит особенно глубоко, при этом прикасаясь к лону. — На что ты готова ради меня? — нависает над девушкой, рассматривает тот самый огонёк и ждёт ответ. — Ответь мне, Дамира, — он произнёс, произнёс её имя. — На всё, повелитель, — и она закрывает глаза, носом утыкаясь в плечо хана. *** Рогнеда долго не могла отпустить Тэхёна. С каждым разом, они становятся всё ближе, и девушка не скрывает, что ей это не противно. После долгих страстных поцелуев голова немного кружится, а ноги всё ещё не хотят унимать дрожь. Руки всё ещё хранят тепло крепкого мужского тела, а запах волос Тэхёна не может уступить аромату цветов на тропинке. Всё больше и больше душа её любовью к повелителю наполняется. С каждым днём Рогнеда всё меньше тосковала по дому, теперь её место рядом с Тэхёном, не за спиной, не поодаль, а именно рядом. Хан тоже не желал уходить, прижимал к себе особенно крепко, сцеловывал с губ нежные признания, а сам в ответ новыми одаривал. Его руки так приятно и правильно сжимали изгибы девичьего стана, так горяча была его кожа, несмотря на холод воды. Рогнеда отвечала очень охотно, раскрывала себя с новой стороны, давая Тэхёну понять, что с ним она готова быть чувственной, готова быть только его. Рогнеда начала жить по-настоящему, каждый день её вновь обрёл цвет, стал особенным и неповторяющимся более. Она благодарна за это судьбе, себе и Тэхёну. Хан не смущал возлюбленную лишний раз, понимающе отвёл взгляд, когда девушка вышла на берег и стала одеваться. Не смущал и когда вышел сам. Он своей наготы не стеснялся, но от Рогнеды лишнего требовать не посмел, помог девушке справиться с платьем и после ещё раз трепетно поцеловал. — Я так хочу, чтобы вечер поскорее наступил, — на прощание поднял на руки и долго кружил над землёй, наслаждаясь её звонким соловьиным смехом. — Я буду ждать тебя, моя душа, по шагам твой приход угадаю и улыбнусь тебе самой тёплой своей улыбкой, чтобы грусть твою прогнать. Расскажешь мне сегодня сказ на ночь? — Да, — в самое ушко. — Хорошего дня, Тэхён. И теперь уже с приподнятым настроением, Рогнеда шла в свой шатёр. Босые ноги её щекотала трава, ветер ласкал щёки и трепал кудри у лица. Сорвав пару цветов, девушка уже было хотела сойти с тропинки и уйти в поселение, но откуда-то сбоку раздался голос. — Красавица, чьё небо в глазах пленило сильнейшего Хана? Мудрец смотрел на Рогнеду с особым вниманием. Задержался на глазах, обвёл взглядом губы, а потом опустил голову и устремил взор мудрых глаз на живот девушки. Рогнеда немного испугалась, осмотрелась — нет ли кого рядом. Но старец не делал ничего плохого, просто смотрел. Смотрел и думал о чём-то. Раз он упомянул Тэхёна, значит не опасен и бояться его не нужно. Девушка делает вдох и кланяется, выражая почтение чужому возрасту. — Меня зовут Рогнеда, — прерывает тишину, улыбается ласково. — Чего ты боишься? Поведай мне. — делает шаг вперёд, берёт девичью ладонь в свою сухую морщинистую руку и не дожидаясь ответа, смыкает веки и начинает говорить. — Я вижу небо в огне. Кругом смерть, она за ним по пятам идёт, а тебя за руку держит. Ты побежишь к навстречу, захочешь от смерти укрыть... — Что? — у Рогнеды бледнеют ланиты. — Простите, но вы… — Вижу боль и крики твои громкие, слёзы горькие, — продолжает, крепче сжимая руку девушки ещё крепче. — Ты в золотой одежде, перед мужчиной сидеть будешь, но ему твоё сердце не будет принадлежать, сжиматься от страха будет. Тебя покорить захочет, но ты подобно кобыле благородной, лишь одному покориться готова. Драться за честь свою будешь, но победишь ли, не вижу. Одно знаю, не выдержишь, если телом твоим воспользуется. Над пропастью стоять будешь, упадёшь. На руках твоих кровь. Ребёнка вижу, но не увидит он света белого. При свете кровавого солнца блеснёт острый меч и тогда прервётся чья-то жизнь… Мудрец замолкает неожиданно, отпускает руку Рогнеды и отходит прочь. — Дедушка, — у девушки всё трясётся, она еле передвигает ногами, но следует за мудрецом. — Дедушка, чья жизнь? — Не показывают мне духи, дитя моё, — лицо его покрыто тенью печали. — Лишь образы я могу видеть, но никто их значение не объяснит мне, никто не подскажет, обретут ли эти видения плоть. Мне жаль, дитя. — Я боюсь, — Рогнеда чувствует, как её дрожащие руки сжимают чужие. — Я очень боюсь. Вы спросили, чего я боюсь. Я боюсь потерять его, боюсь, что мне придётся покинуть его, да, этого боюсь, — слёзы катятся по щекам. — Не бойся судьбы, дитя, ибо как бы ты от неё не бежала, она тебя настигнет. Поддайся ей, пойди по тропе жизни, не сворачивая, не ища других, более лёгких путей. Просто следуй вперёд, верь в себя, верь в свою любовь. Тропу пройдёт тот, кто будет по ней идти. Верь, дитя, верь и борись, ибо в одиночку вера слишком слаба. — Спасибо, дедушка. — Ступай, красавица, оставайся сильной и будь опорой нашему Хану. Мудрец глядит Рогнеде в след, затем обращает взор к небу. Там нет ответа на его вопросы, но зато он понимает, что глаза девушки и вправду по красоте своей и цвету на голубое полотно похожи. И именно это небо дорогу Хану осветит, когда всё будет потеряно.