Хан

Лучи любопытного солнца не смеют проникнуть в шатёр, они устанавливаются у самого входа, а затем растворяются, не смея беспокоить молодых людей, что после произошедшего, восстанавливают силы. Ночь любви прошла. Рогнеда лежит на груди Тэхёна, слушая музыку его сердца. В кольце мужских рук жарко, одеял им не требуется, потому как огонь тел заменяет их. Рогнеда не стесняется более своей наготы, позволяет Тэхёну лениво ласкать изгибы и лучезарно улыбается, когда их взгляды встречаются. Тэхён проснулся давно и теперь любуется своим самым большим богатством, рассматривает с жадностью, убеждаясь, что ему всегда будет её мало. Руки бродят по мягкой коже, гладят заботливо. В прикосновениях Тэхён выражает трепет, показывает, что сейчас он держит ту, за которую будет бороться, к которой будет возвращаться. Рогнеда не хочет терять мгновений, хочет побыть с любимым подольше, подарить ему как можно больше ласки, потому выпутывается из объятий, смеётся хрустально на бурчание Хана и оставляет поцелуй на кончике носа. Тэхёну безумно нравятся её губы, он не мог насытиться ими всю прошлую ночь и никогда не насытится, потому что вся та сладость, что он с них испивает, наделяет его силой идти дальше. Разнеженный невесомыми прикосновениями Рогнеды, Хан жмурится и мурлычет ручным тигрёнком, жмурясь и ластясь ближе. Рогнеда спешит погладить, поиграть с опасным зверем, который сейчас сделался совсем послушным. И так тепло на душе, когда осознаёт — тигр больше не перед кем таким не бывает, не позволяет почесать за ушком и пожурить. Ей оказана большая честь, девушка этим несомненно горда. Рогнеда, как и обещала, залечивает раны Тэхёна губами, интересуется историей каждого и спешит зацеловать, пока Тэхён мечется по подушкам, не находя себе места. Ему сейчас так сильно хорошо. Что же делает с ним это великолепное создание? — А этот шрам? Рогнеда касается губами рубца, чтобы затем приласкать пальцами. В этот момент всё счастье, что скопилось внутри, хочет уйти наружу, искупать весь мир в тепле и нежности. А Тэхён этому только рад, он здесь, с ней, а значит, ему больше всех её любви достаётся. — Дрался со степным тигром, — гордо, но с вкраплениями хвастливости и смеха. Смотрит на реакцию, выжидает пару мгновений, чтобы добавить. — Я победил его. — Неужто? — пальцы вдруг заблудились в волосах и решили остаться там. Тэхён реагирует мгновенно, прикусывает губу, сжимая руками бока любимой. — Хвастаешь. Рогнеда знает, что это не так, но ей всё больше кажется, что после её касаний рубцы и вправду затягиваются, становятся меньше или же исчезают совсем. Тэхён же перестаёт чувствовать любую боль, его переполняет блаженство, а всё потому что его самый главный лекарь сидит на нём и с улыбкой слушает о схватке с хищником. — Вовсе нет, — а сам улыбается широко. — Как же могу я? — почти все его шрамы получены в бою, за исключением лишь двух, но сейчас он говорить об этом не хочет, потому что обстоятельства делают больно, а в объятиях Рогнеды так хорошо. Он расскажет потом, обязательно, а сейчас сведёт на шутку, убережёт любимую от лишних переживаний. — А если правда, то откуда он у тебя? — Рогнеда чувствует неладное, гладит шрам, а потом смотрит на Тэхёна и читает всё в его взгляде. Потом, значит потом. — Ничего от тебя не скроешь, душа моя, — страстный поцелуй, и Рогнеда опять лежит на спине, обнимая Тэхёна ногами. — Сегодняшняя ночь была самой прекрасной в моей жизни. Я так люблю, когда ты смущаешься, но сейчас прошу тебя, не нужно. Ты, моя душа, сегодня подарила мне высшее удовольствие на всей земле. До момента, когда твоё обнажённое тело загорелось в моих руках, я не знал, что такое настоящая страсть, ты меня с ней познакомила. — Скажи, — гладит щёку, заглядывает в глаза, умоляя об искренности, — тебя что-то тревожит? — От тебя и вправду ничего не скроешь, но я люблю тебя за это, — этот разговор Тэхён отсрочить не может. — Я воин, любимая. Много крови впитал мой меч и много ещё впитает, я грешен перед духами и людьми, я грабил, лишал семьи отцов и жестоко карал тех, кто мне не подчинялся. Я рождён таким, я правитель, я в ответе за свой народ, я других способов не знал никогда и сейчас не знаю. Я пойду на всё, чтобы те, кто мне дорог не страдали, и прошу тебя, не думай о том, сколько крови на моих руках, потому что моей душе хватает тяжёлых дум. Я боюсь, что ты посчитаешь меня чудовищем, отстранишься от меня, исчезнешь. Я клянусь, я не причиню тебе вреда, а другим…По крайней мере не просто так. — Ты не самый праведный человек, любимый, но я никогда не винила тебя. Мой бывший муж тоже воевал, тоже забирал чужие жизни, и я много раз сидела у окна и думала о том, что нет ничего ужаснее, чем ждать своего мужчину с поля битвы, но того требует ваша кровь, таков ваш удел, так вам предписано в книге жизни. Знай, Тэхён, я всегда буду ждать тебя, сохраняя наш очаг. Я не виню тебя и не боюсь, ты не можешь быть для меня чудовищем. Я могу пообещать тебе, что никогда не поставлю это тебе в упрёк. — Ты очень мудра, сокровище моё, — ещё один камень с души упал, разбился о волны сильных чувств. — Я люблю тебя, Рогнеда, люблю, как свою жену, спутницу, любовницу и подругу. Биться я буду, сердцем зная, что ты меня на пороге нашего шатра встретишь и в объятиях своих подаришь утешение. Я хочу, чтобы мой наследник был нашим сыном. — Я люблю тебя, мой милый Хан, — сама целует, позволяет горячему естеству прижаться к лону. — Твои слова, они так приятно отдаются в моём сердце. Это правда? — кивок в ответ. — Я бы тоже этого хотела. Тэхён её за характер полюбил, за глаза небесные за смелость и преданность, за душу горячую, за ум и грациозность. Рогнеда для него одна такая. Он знает точно, он многих примечал, признаёт за собой былые слабости и давно клянётся, что только этой деве предан будет. Не будет облачаться в белые одежды невинности, знает все свои пороки, но на крови клянётся, что более таким не будет. Да и как смотреть на других, когда небо Рогнеды его манит, он любит их дальний луг, их страсть, и ту прочную связь, что привела их друг к другу. — Что сделать мне нужно, чтобы в словах этих, твоими сладкими устами произнесены купаться? Поведай мне, душа моя, я всё сделаю, — первый толчок, Тэхён успевает поймать устами стон блаженства. — Просто будь, — сжимает в себе, беспорядочно шарит губами по изгибу мужской шеи. — Люби меня так же сильно, возвращайся лишь ко мне. Тэхён, прошу тебя, быстрее. Трепет в ней не утихает, всё ещё теплит горячее желание быть ближе к любимому. Рогнеда ему не противится, совсем уже не стесняется, подвигается ближе, покрывает поцелуями мужское плечо, шею, благородный подбородок, опять растворяется в самом желанном мужчине. — Ты разжигаешь внутри меня пламя, оно своим теплом меня греет, на самые смелые подвиги, — просьбу любимой исполняет, не забывая ласкать и руками. — Тебя невозможно победить, я хочу, чтобы ты верил в это, — не стыдно быть такой со своим человеком, поэтому девушка стонет громко, двигается сама, продолжая руками касаться медовой кожи. Хан любуется теперь при свете солнца изгибами девичьего тела, что словно повороты грациозных рек, формы её такие пышные, их приятно сжимать в руках. Тигр задыхается в рычаниях, настолько приятно ему. Не желает больше подбирать красивые слова, всё скажет его взгляд, его сбитое дыхание. Он в её власти, он к её ногам лишь готов падать и не важно, что сам правитель, она им повелевает и Тэхён не знает, возможно ли любить настолько сильно. Сказать он успеет всегда, а вот показывает с огромным желанием, проникаясь до самых костей языком их разгорячённых тел. — Моё самое любимое сокровище, — стон тонет на приоткрытых губах, когда Рогнеда тянется к его руке. Переплетённые пальцы — самый крепкий замок, что прочно соединил их сердца. *** Настроение у сестры Хана было такое окрылённое, что казалось, ещё немного и она взлетит ввысь, расправляя нежного цвета крылья. Улыбка то и дело робко касалась до сих пор горящих от сладости поцелуя уст. И каждый момент, что девушка разделила с Чонгуком вновь и вновь танцевал в её голове самыми яркими красками, находил отклик в сердце, заставляя растворяться в мягкой безмятежности, тонуть в сладости грёз и возрождаться в мире, где теперь не было так пусто и страшно. Внук лекаря будто стал цветком, с губ которого Нар испила оживляющий тело и душу нектар. И преисполненная наслаждения, теплоты и желания дальше быть преданной лишь одному. Крылья теперь свои она без боя не отдаст, не позволит острию ножа их коснуться. Прибывая в теплоте своих мыслей, Нар не замечает, как позади неё кто-то появляется. Понимает лишь тогда, когда сердце неожиданно начинает биться, будто разум потерявшее, а всё потому что родное почувствовало и к нему возжелало. Нар сначала не понимает, а потом оборачивается, ахает громко и спешит осмотреться — нет ли кого поблизости. — Что ты делаешь здесь? А если кто-нибудь увидит? — голос дрожит, а в глазах пляшет радость. Нар бледнеет, окидывая возлюбленного взглядом, успокаивает внутреннюю тревогу, убедившись, что ран на теле юноши нет. Несомненно, внутри неё всё ликует, потому что он пришёл, его взгляд всё ещё наполнен искренностью. Он не обманывал, когда говорил, что будет рядом. Но если мать про них прознает, то не миновать беды. И эти мысли друг другу противоречат, не могут в честном поединке правого найти, продолжая мучить Нар, изводить и доводить до самых крайних дум. Лишь голос Чонгука разгоняет тучи его страхов, высвобождая всю ту нежность и любовь, которая ему принадлежит, и которой Нар одаривать его хочет. Теперь спокойнее, мысли ушли куда-то назад, позволяя насладиться минутами покоя. Чонгук понимает, что риск велик, но не прийти не мог. Хотел увидеть, убедиться, что всё хорошо, вдохнуть запах цветов с мягких волос, услышать голос, что для него пение птиц затмевает. Он не может объяснить полно своих желаний, просто всё внутри него захотело к Нар. Хотя бы на миг, на жалкое мгновение. Теперь, когда стан её искусный перед ним явился, когда увидел лепестки розовых губ, когда услышал беспокойство в хрустале голоса, когда взмах её ресниц пробудил настоящую бурю, Чонгук понимает — он сделал всё правильно. Даже если глупость и риск, повторил бы сотню и тысячу раз, показывая, что мысли о госпоже его на необдуманные отчаянные поступки толкают. Но он только рад этому, потому что задумывается о том, что только ради улыбки сестры Хана будет готов горы сворачивать. Нар этого не нужно конечно, она улыбнётся ему просто так, осветит его мир, подарит желание жить дальше. Именно она его солнечный луч, только ему светящий так ярко. — Я всё ещё волнуюсь о вашем самочувствие, моя госпожа, — опускает глаза и протягивает небольшой букет. Сердце Нар в этот момент начинает биться совсем иначе, будто заново отмеряя всю ту любовь, которую девушка дарить Чонгуку готова. Слёзы радости скапливаются в глазах, норовя скатиться вниз по заалевшим щекам. Нар смущается, хочет улыбнуться широко-широко, броситься Чонгуку в объятия и прошептать ему на ухо, как благодарна судьбе за такой подарок. И она совсем не про цветы. Мужчины никогда не преподносили ей дары, потому сейчас это особенно волнительно. Дух захватывает, Нар подбирает слова благодарности, но изо рта хотят вырваться только несвязанные меж собой буквы. Счастье огненной птицей полыхает где-то в области сердца, трепетно касаясь живота крыльями. Нар хочет взлететь сейчас, потому что слегка покрасневшие щёки Чонгука, его подрагивающие руки, что сжимают стебли цветов, его слова о том, что он волновался — это дарит Нар возможность оторваться от земли. Чонгук — мужчина, он не смыслит в нежности настолько хорошо, а потому видно, что цветы немного помялись. Тем не менее, он старался, собирал их, тщательно выбирая, проверял каждый лепесток и так сильно спешил подарить их госпоже. Как знак своей клятвы, как обозначение того, что он будет стараться радовать. Столько смысла он вложил в это, казалось бы, простое действие, что сам готов был от счастья прыгать. И мысль только одна — хоть бы госпоже понравилось. Он для себя знает, что ни один цветок прекраснее Нар не будет, но сможет стать великолепным дополнением. Нар достойна того, чтобы её одаривали, она достойна если не всего мира, то половину уж точно. Так думал Чонгук, пока спускался в одного из редких холмов, бережно прижимая к себе букет. А сейчас он протягивает его законной владелице и искренне надеется, что сей жест найдёт отклик в её сердце. В руках у юноши блестит жемчужинами анафалис, о красоте этого цветка слагают песни, а Чонгуку он так сильно напомнил о солнечной улыбке госпожи. Ох уж эта жёлтая серединка с пушистой россыпью пыльцы, откуда исходит чудесный аромат, чарующий любого, кто решит его отведать. Нар для Чонгука такая же, она своей улыбкой забрала его в своё подчинение и теперь он готов стоять на коленях хоть всю жизнь, лишь бы дышать ароматом её волос. Красным солнцем выглядывает адонис. Он цветом лепестков своих в Чонгуке воспоминания о нежности и мягкости девичьих губ пробудил. Внук лекаря касался его лепестков, а потом своих губ, в блаженстве прикрывая глаза. А перед ними одна картина, не желающая сменяться — Нар и её уста, их неловкие движения, а после огонь, заставляющий Чонгука стать таким же страстным, желающим сделать всё, лишь бы самая прекрасная на свете девушка одаривала его поцелуями. Нежный кермек. Он будет жить дольше других, но красоте его это совсем не навредит. Красив, как небо, что готовиться подарить себя горизонту. Глядя на него, Чонгук вспомнил о характере Нар, она готова отдавать себя людям, приносить в их жизнь радость. К этим цветам Чонгук отнёсся с большим трепетом, внимательно осмотрел, огладил, а потом ещё и губами коснулся, ощущая слабую колкость. Точно его Нар. И стало так тепло в душе, сладкий мёд растёкся во всём теле. Чонгуку хотелось кричать на всю степь, что прекрасная сестра Хана Тэхёна призналась ему в чувствах. Прекрасный василёк. Для Чонгука это символ дружбы. Он решил не признаваться самому себе, почему именно василёк, хотя в глубине души всё прекрасно понимал. У Нар глаза не голубые, её очи отливают янтарём и какой-то заморской специей, которую Хан как-то привозил. Но Чонгук уверен, что любимая девушка должна быть и хорошим другом, понимать и давать совет, поэтому сорвал эти чудесные цветы, вплетая их в букет. Белоснежный катран. Принести снега с гор Чонгук бы не смог, но этим цветом он хотел показать всю чистоту девичьей души, всю её прелесть и невинность. Нар будто искупанная в снегах, что накрывают одеялами могучие вершины. И все перед этими вершинами бессильны, так Чонгук бессилен перед госпожой, но вместе с тем, она пробуждает в нём любопытство и желание хранить и чтить. Душистые незабудки. Пожалуй, Чонгук не знает цветка, который пах бы слаще. И нет такой девушки, которая бы для Чона была бы ароматнее Нар. Запах её волос, её тела, вся она как самый дорогой мёд, как те сладости, что за морем за большие деньги продают. И эта сладость пленит его, не позволяет мыслить разумно. Он хочет век лежать посреди поля, укутанного незабудками и блаженно улыбаться. Небольшой букет, но Чонгук вложил в него часть своей души, и хоть он неопытен в делах любовных, но сильно старался, подбирал смысл, надеясь, что Нар поймёт, что примет его скромный подарок. А для Нар этот подарок самым ценным оказывается. Так любовно она смотрит на цветы, так сильно хочет поцеловать Чонгука, потому что он замечательный, он ей безумно дорог. И робость его сейчас так прекрасна, Нар ей наслаждается, не думает потешаться, лишь запоминает короткий миг, когда Чонгук такой. Она ни с кем не поделиться, слишком личное, останется между ними одной их искорок, что ещё больше разжигает костёр любви. — Это правда мне? — а голос нежностью и смущением насквозь пропитан. — Посмотри на меня, пожалуйста. — Да, я собрал их утром, чтобы подарить вам. Они своей красотой и нежностью напомнили мне о вас, и я надеюсь ароматом и прелестью будут напоминать вам обо мне. Все запреты забываются, опасность кажется глупостью. Нар сокращает расстояние между ними и подходит близко, чтобы принять букет, а затем быстро поцеловать в щёку и прижаться губами к уху. — Ты невероятный, Чонгук, — и дыхание вновь сбивается, потому что руки Чонгука обхватывают хрупкий стан, прижимая к себе. — Ты забираешь мой разум. Чонгук напоминает покой, тихую заводь, простор неба. С ним спокойно, с ним хочется дышать. Но Нар всё ещё поверить не может, что всё случилось именно так. Рогнеда тогда говорила, что сестра Хана достойна самой искренней любви, но почему же получив её, становится ещё страшнее? Надо найти Рогнеду и поговорить с ней. Успокоить душу, убедить сердце быть тише. — Я думал о вас непозволительно много, госпожа. Всю ночь я видел ваш образ, веер ваших ресниц, тепло ваших губ грело меня, а стоило лишь припомнить, как звонок и хрустален ваш голос, я сразу хотел танцевать. От этих слов те постыдные желания, которых так сильно стеснялась Нар, вновь просыпаются, бабочками кружатся внутри и будоражат. Нар прячет лицо в изгибе мужской шеи, не догадываясь о табунах мурашек, которые подобно вольным скакунам разбегаются по телу Чонгука. Он и сам скрывает внутри всё то, что так отчаянно просится наружу. Нет-нет, он не имеет права осквернять прекрасную чистоту души своей госпожи. — Твои слова так приятны мне, Чонгук, — Нар закусывает губу, прогоняет лишние мысли, зарываясь пальцами в смоляные волосы возлюбленного. — Могу ли я придумать тебе ласковое имя, чтобы только я могла бы величать тебя так, в знак глубины моих чувств? — Конечно, моя госпожа. — Спасибо, — и улыбка по-детски светлая, будто Нар замышляет самую большую шалость. — Когда я смотрю на тебя, то твои глаза приобретают оттенок золота. Ты будешь моим золотцем, Чонгук? Сейчас Нар до жути неловко, потому она спешит опять укрыться в изгибе чонгуковой шеи, наслаждаясь его объятиями. — Мне очень нравится, госпожа, правда, — успокаивающее поглаживание, и вот Рогнеда расслабляется, выравнивая дыхание. — Чонгук, стыд я свой давно утеряла, так что более бояться мне нечего. Могу я попросить тебя...— а стыд похоже всё-таки потерялся не до конца. — Всё что угодно, госпожа. — Поцелуй меня, позволь вновь почувствовать облачную перину под ногами — Да, конечно Соитие губ. На этот раз сразу страстное, преисполненное чувствами. И каждый раз они заходят всё дальше за границы им дозволенного. Чонгук не может отпустить девушку из своих объятий, смакует вкус её уст, позволяет обнять себя и сам ближе жмётся, чтобы в руках госпожи найти настоящего себя. Ему так хочется прижать её ещё ближе, ощутить руками жар кожи, узнать все её стороны, узнать места, прикосновения к которым подарят ей наслаждение. Нар не может сдержать тихих стонов, крепче цепляется за холмы плечи и думает о том, что земли под ногами и вправду нет. Чонгук её забрал, взамен одаривая лёгкостью. — Я возможно некрасиво поступаю, прося тебя об ещё одной вещи, но удержаться не смогла, прошу пойми меня и не осуждай. — Что такое, госпожа? — Обратись ко мне иначе. По имени, — и всё же зависимость от произношения своего имени любимыми людьми у них с Тэхёном семейное. — Но госпожа, я не имею на то права, — а сам хочет, до покалывания в кончиках пальцев, до сладости на языке, до вспышек огня где-то в груди. — Моё сердце принадлежит тебе одному, моя душа раненной птицей к тебе тянется и от прикосновений исцеляется, только ты, мой дорогой Чонгук, можешь возвращать полноту цвета в мой мир. Ты и никто иной. Я принадлежу тебя вся, так почему же ты не можешь произнести лишь моего имени. Али не любо оно тебе? — разрывает объятия. — Нет-нет, даже не думайте о подобном, госпожа, — голос дрожит, нужные слова никак не хотят быть подобранными. — Однако я попрошу вас. Вам не следует менять что-то в себе, лишь потому, что другим оно может быть не по нраву. Вы прекрасны вся, с головы до пят, вы это вы, моя госпожа, вы такая единственная, другой уже не будет. Прошу, помните об этом всегда. Отрекаться от себя совсем неправильно, иначе можно потерять самое ценное. Несколько слёз скатываются по девичьим щекам, Нар не может увести взгляд от Чонгука, она думает лишь о том, что у него действительно большая и светлая душа. Именно в этой душе она желает жить. Купаться в свете солнца, что заполняет луга, дышать полной грудью ароматом трав. А ещё держать его за руку. Крепко-крепко, не отпуская. Чтобы шли они всю жизнь рука об руку, не смея расцепляться. Возможно глупости всё это, ведь как говорит мать, Нар ещё слишком мала, чтобы чувствовать что-то подобное. Но девушка чувствует, перешёптывается со своим сердцем и то ошибку не предугадываешь, лишь окрылённо бьётся, стоит лишь мыслям о внуке лекаря его коснуться. И убеждение, что всё что происходит сейчас согревает в холодные времена, когда из уст матери срываются ледяные упрёки. Нар ведь и сама знает, что не такая, какой подобает быть сестре Хана, мучает себя, не сумев понять, как именно ей стоит меняться. Чонгук видит, как бриллианты слёз блестят в дорогих ему глазах, а потому тут же отвешивает себе пощёчину. Несомненно, это он виноват в слезах госпожи, он сказал неправильно, оскорбил. Спешит исправить положение, подходит ближе. Нар видит вину в его глазах, читает, как Чонгук корит себя за то, что на щеках её сверкают росой слёзы, спешит переубедить. — Ты ничем не обидел меня, спасение души моей. Я просто осознаю, как сильно ты прав, но принять это сложно. Я научусь, обязательно научусь. Спасибо тебе, Чонгук. Прости, что я требую от тебя лишнего. Всё хорошо. А у Чонгука именно в этот момент щемит сердце, он разглядывает прекрасное создание, что собирает на ладони солёные капли и не может налюбоваться. Она красива, это чистая правда, хрупкая снаружи, но внутри до невероятного сильная, способная переносить жестокие игры судьбы, не приклонив голову перед болью. Чонгук не сильно её старше, но может сказать, что для своего возраста Нар очень взрослая. И теперь слова Рогнеды, что оно проронила, когда-то у костра больше не кажутся непонятными. Теперь Чон понял до конца, у него будто широко распахнулись глаза и наконец он видел всё то, чего не понимал до сего момента, понимает гораздо глубже и яснее. Нар не соответствует тем требованиям, что ей представляет мать. Девушка ошибается, но на своих ошибках старается учиться, она боится чего-то, но всё равно очень хочет попробовать сделать. Она прекрасна именно такой, в своих недостатках. Идеальных не бывает, для них жизнь скучна и однообразна, есть ли вообще смысл в ней? Этим Нар внуку лекаря и нравится. Он понимает, что в этом её особенность, в этом она вся, и она сама хочет быть его, сама раскрывает Чонгуку объятия. Он не хочет больше сопротивляться, готов бороться только за то, чтобы Нар смотрела на него так, улыбалась широко, касалась нежно и с трепетом. Он готов её принять. Он действительно этого хочет. Для него это не быстро, напротив, кажется, он слишком долго тянул, чтобы просто произнести уверенно, громко и со всеми чувствами, что, отныне встав на свои места обняли его душу спокойствием: — Нар, я… Он правда был готов, он почти сделал это, если бы не… — Что ты делаешь здесь, мальчишка? Женщина смотрит гневно, взгляд её по-прежнему змеиный, но Нар не теряется более, стоит лишь показать свой страх, и ты станешь уязвимым, она бросает на Чонгука беглый взгляд, читает в его глазах, что бояться нечего и смело смотрит на мать, скрывая все свои сожаления и страхи. По телу от голоса женщины прошёлся холод. Чонгук крепко зажмурился, вдохнул глубоко и убедив себя расслабиться, повернулся к женщине. Он должен показать Нар пример, убедить, что всё хорошо, их не поймали. Кланяется, опускает глаза в пол и ждёт дальнейших распоряжений Не может не ругать себя прямо сейчас, ведь подверг Нар огромной опасности. Чонгук за себя совсем не боится, он только за девушку переживает, потому что она не заслуживает ни одного из тех ужасных слов, которыми мать бы её одарила. Мать Хана суровая женщина, твёрдо убеждённая, что Нар рождена лишь для выгодного брака, более ни одного пути жизни не рассматривалось. — Я принёс молодой госпоже травы, они помогут ей до конца окрепнуть. Вот, объяснял, как правильно нужно будет пить их. — Тогда отдай и скройся с глаз моих. Чонгук поворачивается к Нар протягивает ей тряпочный мешочек с душицей. Она и вправду поможет Нар, по крайней мере подарит сладкие и крепкие сны, без кошмаров и страха. Чонгук не может сам быть рядом, чтобы рассказывать добрые сказки и петь колыбельные, поэтому уповает на силу трав. Мимолётно касается её нежной кожи, когда она забирает мешочек, смотрит в глаза и без слов просит не бояться, просит оставаться сильной и бороться. В тишине, в успевших стать родными глазах она видит очень много поддержки, бесконечно благодарит Чонгука за неё. Чон кланяется последний раз и покидает шатёр, оставляя Нар своё тепло и заботу. А ещё уже почти рассеявшийся момент, когда её имя всё же сорвалось с уст. Девушка вспоминает про букет, ищет его глазами и хочет поднять, прижать к груди, а потом припрятать, как своё самое ценное сокровище, как ту нить, что ведёт её из царства тьмы, позволяя отдаляться от края пропасти. Чонгук попросил быть сильным. Она будет. Несмотря ни на что. — Что это за цветы? — женщина без капли аккуратности сжимает в руках тонкие зелёные стебельки и Нар, кажется, слышит их хруст. В этот момент, сердце предательски пропускает удар, казалось, оно остановилось вовсе, и теперь Нар всего лишь призрак, что не смог найти пристанище заблудшей душе своей. Она не может отдать букет, не может допустить, чтобы мать разрушила эту красоту. — Я собрала, — уверенный шаг вперёд. — Отдайте их мне, матушка. Это просто цветы, не нужно обращаться так с ними. — Ты слишком остра на язык последние дни, али болезнь на тебя так повлияла? Так я быстро это исправлю. Не смей доставлять мне неприятности, Нар, иначе ты знаешь, я найду способ усмирить твой характер. Я слишком устала, распорядись, чтобы мне принесли фрукты и возвращайся, хочу, чтобы ты спела мне. А потом, я придумаю для тебя достойное наказание. Пора повторять старые уроки. Нар опускает голову и бредёт к выходу из шатра. Любовно прижимает к груди букет и думает лишь о том, что она стала бояться всё меньше. А ещё… Чонгук назвал её по имени. *** Хосок не может перестать думать о словах Чимина, молча слоняется по поселению, отчаянно борясь с роем мыслей. Чон так и не смог познать радость сна сегодня ночью, хотя Айгюль лежала рядом, обнимая крепко. Веки не хотели опускаться, голову охватила боль из-за того, что Хосок не переставал думать. Думал обо всём, слишком беспорядочен клубок его разума. И под утро, когда пришло время расставания, Айгюль долго ругала его, умоляла беречь себя, заклинала всем, чем только могла. Её мягкий голос успокоил, но ненадолго. Стоило лунному цветку раствориться в одиночестве дня, как Сокол снова задумался. Есть желания не было. Умывшись, он покинул шатёр, оседлал скакуна и позволил себе поддаться объятиям степного ветра. Черногривый игриво ржал, ступая копытами по мягкой траве. Он понимал своего хозяина, чувствовал, что Хосока съедает тревога, а потому старался отвлечь, ускорял бег, мотал головой, и громко фыркал, касаясь мордой ноги Чона. Сокол был благодарен другу, ласково трепал жёсткую гриву и приговаривал нежные слова. Жеребец не мог дать совета, но зато слушал внимательно, навострив очаровательные уши. Хосок делился неохотно, но с каждым словом разбирался в раздумьях всё больше. Ему предстоит принять решение и от этого будет зависеть очень многое. Должно поговорить с Айгюль, Хосок не привык скрывать от неё хоть что-то. Но как правильно донести тот посыл, что кроется в мыслях, как развести черноту туч и вернуть в их спокойные дни солнце и тепло? При всей мудрости, данной Хосоку духами, он не знает, какой поступок окажется правильным. Слепо предполагает и верит слабо в то, что всё наладится само. Судьба ведь рано или поздно доведёт до конца пути. Но чтобы достигнуть этого конца, нужно двигаться. Путь осилит только тот, кто продолжит идти. Ставит коня в стойло, поит его и на прощание треплет по голове и прижимается к могучей шее. — Всё будет хорошо, мой друг. Чон переживает, ему совсем не хочется войны. Она не его, она не принадлежит и сотне других воинов тоже. Но повелитель настроен решительно, Хосок оставляет надежды воззвать к его разуму. Колючие шипы в сердце Чимина уже не сможет истребить никто. Смерть могла бы стать его освобождением, но хан слишком дорожит жизнью, губя взамен сотни других. Почему он такой? Как и сказал Хосок, Чимин в детстве таким не был. И в памяти сразу воскресает момент из прошлого. Пак никогда не был злым, старался помогать всем и любил улыбаться. Журил Айгюль, когда та искуснее взбиралась в седло и уверенно управляла скакуном. И много-много улыбался, вызывал восхищение, когда глаза-щёлочки сверкали счастьем. Чимин мог выслушать, всегда справедливо рассуждал. И так сильно любил свою маму… Хосок помнил, как они сидели под ночным небом. Друг без конца говорил о звёздах, о не измеряемо прекрасном великолепии неба и ненавидел говорить об обязанностях правителя. Сейчас, увы, с ним не поговоришь ни о чём кроме битв, да он и разговаривать разучился. Только о власти и талдычит. Между ними выросла непреодолимая стена, и сколько бы Хосок не старался пробить ударами хоть одну крошечную брешь, у него не получилось. Только кровь на разодранных руках сияла, закрепляя, кажется, непреложную истину — Чимин больше не хочет быть другом. Он не старается разрушить стену в ответ, противоположно Хосоку крепко держит склад из камней, что разделяет их. У Хосока сжимается сердце. Он скучает по тем временам, скучает по верному другу, мечтая хоть ещё раз увидеть Чимина таким, посмотреть на его улыбающиеся глаза, услышать добрые слова и посмотреть с ним на звёзды. Чон так и не научился понимать их красоты, но хотел бы послушать Чимина и его восторженные речи. Это было так давно. Будет ли ещё? Мысли прерывает ржание коней. Чон хочет пойти проверить снаряжение, как и приказывал ему Чимин, но слышит женские голоса. — Я слыхала у сестры хана есть любовник, — одна из женщин потирает довольно руки и скалится ехидно. У Хосока так много мыслей. Неужели всё же они были неосторожны, кто-то заметил их? Что теперь будет? Сердце в этот момент перестаёт биться, теряет нужный ритм, отчего дыхание сбивается. Хосок укладывает руку на грудь, старается сделать хотя бы один несчастный вздох, но с каждым мгновением становится всё тяжелее, перед глазами танцует чернеющее марево. Сокол не может пошевелиться, ибо с каждым движением сила покидает его. Ещё немного и он упадёт, вконец лишившись чувств. А сердце тем временем покрывается сотней рубцов, разбивается вдребезги. Одними губами Хосок шепчет имя любимой и прикрывает глаза, надеясь, что боль отпустит его. Ещё несколько мучительных мгновений и воздух всё же проникает внутрь, наполняя грудь. Чон сжимает кулаки, впивается зубами в нижнюю губу и, стараясь остаться незамеченным, подбирается ближе. — Да, — вторит вторая не менее гадко, — и не один даже. Я сама лично видела, как она из шатра воинского выходила. А её улыбки эти постоянные, ведёт себя хуже любой девки из гарема. Чон всеми силами сдерживает нарастающую в груди ярость. — Это что, — третья привлекает к себе внимание, и убедившись, что остальные её слушают, продолжает, — я своими ушами слышала, как наш хан гневался на неё. Мол, она с Ханом Тэхёном спуталась и теперь предать хочет. А разговаривала-то она так мерзко, ни разу к хану нашему уважение не проявила, а потом ещё и заявила, что до гибели хана нашего доведёт. Разгульная она. Видела бы её мать, посрамилась бы хоть немного. Не удивлюсь, если скоро понесёт от какого-нибудь воина, — и снова гадкий смех и осуждающие оскорбления. Женщины плюются грязью так, будто целиком из неё состоят. Чон прислушивается, прячется за шатром и ждёт, что ещё скажут эти мерзкие любительницы почесать свой язык об зубы. Работы у них что ли не хватает? Нужно собраться. Чон не тот, кто имеет право терять самообладание. Он сильный, он со всем справится. И самое удивительное, что за всю свою жизнь он не устал быть сильным. Айгюль всегда рядом, помогает не сдаваться, но что, если слухи расползутся, Чимин в порыве злости может сделать всё что угодно, тогда замужество с ханом станет для Айгюль спасением. И липкий противный страх прикасается к шее Чона, намереваясь пронзить ту длинными острыми когтями. Он не пощадит, искромсает и оставит падальщикам. Не нужно поддаваться ему, Хосок. Соберись, сделай глубокий вдох. Ты не один, ты со всем справишься, сейчас нельзя принимать поспешных решений. Чон хватается было за рукоять, но останавливает себя. Смерти могут привлечь ещё больше внимания, да и Хосок всё ещё обладает человечностью, чтобы просто забрать жизнь у беззащитных женщин, пусть и их языкам должно висеть на пиках у входа в шатёр Чимина. Сейчас он будет надеяться, что слухи не расползутся дальше, а если и дойдут до Чимина, то тому не будет дела. Одно лишь облегчение — имя Хосока рядом с Айгюль не прозвучало, значит повелитель не предаст такого уж большого значения, Но он всё же зол, что грязные языки смеют так говорить о девушке, у чьих ног лежит его сердце. Могучее море поднимает свои холодные волны, грозится своей яростью всё на своём пути уничтожить. Чону стоит больших усилий унять в себе ураган и пойти в сторону шатра со снаряжением. Айгюль встречается на пути как нельзя кстати. Сокол оглядывается, убеждает себя, что вокруг никого нет и аккуратно подходит к любимой. — Сегодня приходи ко мне ещё позже, — подавляет в себе желание прикоснуться, обнять, успокоить и себя, и её. — Нам надо будет о многом поговорить. И прошу тебя, будь аккуратна, как никогда прежде. Девушка лишь кивает, она по взгляду Хосока понимает, что что-то произошло — слишком хорошо его знает. Одарив Сокола взглядом, который только ему и предназначается, девушка проходит мимо и направляется за поселение. *** Рогнеда встречает Нар неподалёку от шатра, в котором работают женщины. Сестра Хана явно взволнована, она то и дело оглядывается по сторонам, вжимает голову в плечи и кусает лепестки губ. Рогнеда боится предполагать, что могло случиться что-то страшное, гонит прочь грустные мысли и кивает Нар, предлагая уйти от чужих взглядов. Нар сразу воодушевляется, сжимает руку Рогнеды в своей и уводит её за шатры. Но стоит им остаться вдвоём, Нар касается раскрасневшихся щёк и молчит. Не может начать разговор, смущается и только кидает на Рогнеду многозначный взгляд. В тишине проходят мгновения, вдали течёт река, колышется от ветра степные цветы, разговаривает с деревьями ветер. А девушка заговорить так и не решается. Рогнеда решает взять всё в свои руки. — Поведаешь мне? — тихо и ласково, намекая на то, что всё сказанное останется большой тайной, разделённой лишь меж ними двумя. — Ты не выглядишь совсем печальной, но тебя что-то беспокоит. Ваша матушка что-то сделала тебе? Её голос преисполнен сестринской заботой. Кто, как не Рогнеда поймёт лучше, не осудит, а совет мудрый даст. Нар делает глубокий вдох, ещё раз оглядывается, и убедившись, что они точно одни, начинает изливать всё то, что так сильно тревожит сердце её. — Я совсем запуталась, Рогнеда, — нити отчаяния плотно вплетены в её голос. — Я правда не знаю, что мне делать дальше. Я люблю его так сильно, я хочу каждый день знать, что мы принадлежим друг другу. Не бояться, что за связь с ним, меня могут придать проклятиям, любить открыто, быть его опорой. Но в то же время, я понимаю, что тогда я не оправдаю надежд матери, она убьёт меня, едва узнает, какие чувства я испытываю. Я делаю один шаг от него, но он сотню навстречу ко мне. Он подарил мне цветы сегодня, принёс букет, узнал о моём здоровье, я никогда раньше не чувствовала себя счастливее. Я боюсь, Рогнеда, очень боюсь. Гнев матери, ярость Тэхёна — они обрушатся на меня, стоит мне только правде обнажиться. Я не выдержу, у меня нет столько сил… Последние слова обрывисты, потому что Нар начинает плакать. По ланитам скатываются горячие капли слёз, плечи девушки подрагивают, руки трясутся, она не может больше и слова сказать, стоит и старается сдержать лавину, что вот-вот накроет её. — Тише, ягнёночек, тише. Иди ко мне, — окутывает заботой, помогает переждать лавину, раз сдержать её не удалось. Прижимает себе, совсем по-сестрински гладит по волосам и так сильно хочет забрать всю боль. Она видит, Нар ей насквозь пронизана. Как куколка, сшитая разноцветными лентами. Нар не умеет бороться долго, она ещё не научилась сражаться, не научилась переживать боль и отпускать её. — Я боюсь потерять его, Рогнеда, кошмары преследуют меня из ночи в ночь. А ему я говорить не хочу, он тогда может подумать, что я сомневаюсь, но это совсем не так. Позови он меня, я бы пошла с ним до края света. Что мне делать, Рогнеда, что мне делать? — Не потеряешь, — перебирает волны волос, — он будет с тобой, он будет твоей опорой. Крепись, девочка, жизнь не всегда бывает к нам благосклонна, но она благосклонна к тем, кто не опускает рук, кто идёт до конца, превозмогая кровь и слёзы. Оставайся сильной, если искренне веришь, что этот человек твоя судьба, то тогда борись за жизнь с ним. Не бойся показаться неправильной. Ты человек, Нар, ты можешь совершать ошибки и раскаиваться в них, ты можешь любить, тебя могут любить в ответ. Всё наладится, веришь мне? Уверенный кивок. — Поговори с Тэхёном, я думаю он как никто другой поймёт тебя, ведь мать у вас одна. Он поддержит, я уверена в этом. — Прости меня, прости за всё, — и вновь ручьи слёз. Нар позволяет горю опустошить её, чтобы затем наполниться радостью. — Не плачь, ягнёночек, — Рогнеда понимает, что этот маленький лучик ей действительно очень дорог. — Мне на за что прощать тебя. — Я говорила тебе столько гадких вещей, когда Тэхён только привёз тебя, я ненавидела тебя, но ты, ты мне как сестра. Прости меня, Рогнеда. А Тэхён. Тэхён, он не простит меня, он ненавидит меня, я и ему так много всего наговорила. — Неправда, он твой брат, он любит тебя и переживает. Он никогда не позволит тебе быть несчастной. Ну же, прекращай плакать. — Ты думаешь так? — Я твёрдо уверена в этом. Хан мудр и справедлив, я думаю, он понимает тебя, всегда понимал. Вы родные люди. Семья — это очень важно, понимаешь? Рогнеда вспоминает слова Тэхёна, о том, что брак всё равно бы ничего не изменил. Гордится своим избранником и верит, что и в случае с Нар, Хан будет справедлив. — Спасибо тебе, ты правда чудесная и я искренне верю, что у вас с братом всё будет хорошо, только тебя я с ним рядом вижу и никого более, — остатки слёз блестят в глазах, но на губах уже расцветает улыбка. — Думаю, когда закончится война, он больше тебя никуда не отпустит, объявит перед всеми, что только ты его царевной будешь, а ещё матерью будущего наследника. — Прекрати, — такие слова смущают. Хоть и Тэхён тоже об этом говорил, Рогнеда до сих пор не может поверить, что всё случилось именно так. — Почему? Разве не хотела бы ты воспитывать ребёнка, которого бы подарил тебе Тэхён? — Нар заглядывает в небо, расположившееся в очах Рогнеды и о чём-то задумывается. — Когда я была ещё маленькой, Тэхён очень хорошо заботился обо мне. Он научил меня держаться в седле, стрелять из лука и совсем немного сражаться на мечах, когда мама не видала. Он добрый, у него большое сердце. А потом он ушёл, в один день оставил меня, занял место нашего отца, повёл за собой наш народ. И более он не проводил со мной столько времени. А позже мать стала часто ссориться с ним, говорить, что он слишком слаб, чтобы быть правителем. Иногда мне кажется, что она совсем его не любит. В детстве, когда он лишь учился ездить на коне и падал, она никогда не говорила ему добрых слов. Это не потому что он мужчина и будущий правитель, ей просто не было его жаль, ни капли. Никогда она не поддерживала его, всегда находила повод, чтобы упрекнуть его, а когда появилась ты, то она и вовсе обезумела. Я не оправдываю себя, ведь признаюсь, сначала ты совсем не нравилась мне, я думала, что ты всего лишь девица из гарема брата, что ты такая же как они, злая, готовая грызть другим глотки, лишь бы добиться расположения брата. Прости меня — Не извиняйся, правда, всё хорошо, я понимаю тебя, Нар. — Я хочу тебе только счастья, поэтому буду поддерживать желание брата. Ты делаешь его счастливой, а он делает счастливой тебя. Я думаю, большего не нужно. — В свою очередь я поддержу тебя и твой выбор, дорогая Нар, ты достойна того, чтобы быть счастливой с человеком, которому принадлежит твоё сердце. Я сделаю всё, что в моих силах — А твоё? — Что? — видимо Рогнеда немного упустила нить разговора — Твоё сердце счастливо? — Нар важно знать ответ, потому что Рогнеда стала ей близкой, она правда хочет, чтобы девушка улыбалась. — Моё сердце бьётся в груди твоего брата, я сама пожелала отдать его ему. Оно принадлежит Тэхёну по праву, — а внутри так тепло от этих слов, от воспоминаний прошлой ночи, от пламенных речей Тэхёна, от его губ и страсти, что горела между ними. — Твоя уверенность вызывает гордость, Рогнеда. — Я хочу быть счастливой. Не так давно я думала о том, что моя жизнь закончена, ведь я отдана другому, оторвана от дома и приговорена к плену, но Хан, он показал, как может выглядеть настоящая любовь, как она прекрасна и какой трепет может вызвать. Я благодарна ему за это. — Спасибо тебе за всё, — отводит взгляд, желая спрятать красноту щёк. — Могу ли я попросить тебя об одной услуге? Я бы хотела говорить с тобой наедине, чтобы вокруг не было совсем никого, может сходим собрать цветы? Это просто такой постыдный разговор, но больше поговорить мне не с кем. — Кажется я понимаю, о чём ты, — Рогнеда и вправду догадывается, но не смеет насмехаться. — Да мы можем, прогуляться. Как насчёт завтра? — Спасибо, Рогнеда, — блеск янтаря в этот момент может осветить весь мир. — И тебе тоже. Поговори с братом, верю, он очень любит тебя, свой родной солнечный лучик. *** — Расскажи мне, — Чимин прикладывает к губам Дамиры виноград, наблюдает за тем, как ягода меж наполненных сладостью губ скрывается, а на розовых лепестках уст поблёскивает каплями жемчужной росы сахарный сок. Правитель сверкает глазами, обводит прикрытую лишь прозрачной тканью пышную грудь наложницы и говорит одним из своих самых обольстительных голосов. Едва ли ему интересны женские разговоры, просто вдруг решает задать вопрос. — Какие слухи ходят за пределами моего шатра. Дамира теряется. Она не из тех, кто тешится сплетнями, ведь своя жизнь намного важнее. Много раз она слыхала, как наложницы обсуждали последние новости, часто добавляя то, чего на самом-то деле и не было. Благо о себе она слов не слыхивала, даже если говорили их за спиной, было легче, что ушей они не коснулись. Умела она в нужный момент свой разум шумом родников горных да пением птиц затмить. Совсем как в детстве жмурилась, прижимала ладони к голове и прятала себя от остального мира, уходила в свой, другим недоступный, чтобы там переждать бурю и ослепляющую молнию. Наблюдательная по своей натуре, девушка и сама замечала очень многое, вот только ни с кем делиться не спешила, обдумывала всё сама с собой, и только если в случае если повелителю могло грозить страшное, то спешила рассказать. А тут ей сказать совсем нечего, в последний месяц неизвестная хворь в её душе поселилась, всё больше тяжёлая грусть своей шершавой рукой по губам проводила, не позволяла те в улыбке приподнять. Глаза не радовались солнцу, а былая лёгкость и прыткость и вовсе исчезли бесследно. Она могла подолгу сидеть на камне у небольшого ручья и смотреть вдаль. Никаких чувств при этом не выражало лицо её, подобно мертвецу, что в царстве Эрилика обитает, сияла бледность кожи, до этих дней румяной и живой. Дамира подобно горному источнику, чьих буйных потоков коснулось коварное солнце — иссякала. Медленно, для других совсем незаметно, она становилась собственной тенью, и теперь даже чёрное отражение, что покидало в полдень, выглядело живее. Не радовал более плеск воды, прикосновение ветра к веерам ресниц, голубые глаза васильков и прохлада травы. В мире Дамиры всё стало серым и жухлым, будто наступила затяжная осень, а за ней зима. Весна не пришла и лето за собой не позвала, скрылись они в тени и смотрели на то, как под золотом листьев и жемчугом снега сверкают рубиновые осколки, некогда целой души. И солнце не пришло пробудить измучавшееся тело, не удостоило его и лучиком тепла, оставила на съедение острозубому холоду степи, что тут же поспешил полакомиться. Дамира перестала бороться, молча позволила отрывать от себя куски жизни, смиренно срывая со своих уст лишь одно имя. Никто не знал, никому не было дела. Перед Чимином Дамира всегда была такой, какой он желал её видеть, той, с которой он мог скрасить своё время и развеять скуку. Мечты о том, что роль возлюбленной ей более люба, остались лишь мечтами, похороненными под осколками собственного сердца. Так горячо любить и не иметь возможности разделить пламя. Это сыграло с ней злую шутку. И как на ритуальных кострах догорают обугленные, сломленные напором огня ветки, так и Дамира догорала, медленно, но верно. Её чувств не разделили, не забрали часть поедающего огня, не дали взамен часть исцеления. Возможно сейчас ещё не поздно спасти догорающую плоть, но этим никто заниматься не будет, холод степи навечно отнял силу бороться, научив смиряться и ждать, когда сил не останется и псы Эрлика настигнут, обнюхав бездыханное тело и завыв злобно, провозглашая смерть. Дамира не знала, что сказать своему повелителю. Столько красноречивых слов знала оно, но все они покинули её, стали лишь пятном в памяти, потихоньку растворяясь. Устала. Дамира устала бороться, цепляться за улыбку, вырывая до мяса когти больше не в её силах. Она ничего не скажет, не вспомнит ни одной ситуации, которую бы заливисто смеясь и ехидничая упоминали бы остальные наложницы. Не припомнит, чью постель они обсуждали, строя очередные козни. Не расскажет ничего из этого. А ещё… Не откроет свою большую тайну, появившуюся не так давно, но уже ставшую самой большой в жизни. Не скажет, как сильны переживания за всё что случилось, не поделится, как тяжело было принять решение, и подумать о том, как будет жить дальше. А сможет ли вообще жить? Красавица чувствует, как зубы впиваются в язык лишь от одной мысли, чтобы хоть с кем-поделиться, и кровь льётся в горло, наполняя хрипы, что поселились там от долгого молчания, влагой. Пей свою кровь, Дамира, питайся жалкими остатками надежды, тешь себя призрачным сиянием веры. Не спасёшься, знаешь это, но продолжаешь допускать мысли о том, чтоб поведать, хотя бы кому-то одному. Нельзя! Вето! Обязана хранить так долго, насколько это будет возможно. — Прошу прощения, мой повелитель, но я ни одной не знаю. Опускает взгляд и нежно улыбается, прекрасно зная, что так её посчитают глупой. Ей сейчас именно это и нужно. Чимин собирается на войну, лишние проблемы ему не нужны, а думы тем более, поэтому говорит, как есть, не придумывает, как бы развлечь повелителя, рассматривает узор на чаше и думает о том, что виноград слишком сладкий, не хочет тешить вкусом как раньше, а вызывает омерзительное головокружение и желание хватать жадно воздух. От каждой ягоды становится всё хуже, Дамире кажется, что ещё совсем немного и она лишится сознания, безвольно падая перед ханом. Нет-нет. Этого тоже нельзя допустить. Потому поднимает голову, улыбается зазывающе, наматывая роскошные смоляные волны волос на палец и пытается глазами заманить Чимина в танец страсти. — Почему же, разве в гареме вы это не обсуждаете? Чимин игру к счастью принимает, тянет ткань на себя, оставляя Дамиру полностью обнажённой. Она его без слов понимает, усаживается на бёдра, позволяя ласкать себя. Только в эти моменты он чувствует толику так нужного ей тепла. Делает всё, чтобы Чимина ублажить. Губами по шее проходится, одаривая поцелуями, что нежностью с бутонами роз спорить могут. Раскрывает себя перед человеком, который ей судьбой не предназначен, но глубоко внутри сидит, не давая возможности опустить. Лишь короткий громкий вздох срывается с её губ, когда Чимин крепко сжав стан, укладывает Дамиру на подушки, чтобы вновь занять главенствующую позицию. Касается изгибов, наслаждаясь пышностью и красотой форм, рычит самодовольно, показывая полноту власти. Дамира под ним как и всегда — покладистая и страстная, другого ему не нужно. — К своему огромному стыду я признаюсь, что редко вступаю в разговор с другими наложницами. Под натиском чужих прикосновений разводит в сторону острые колени, подпуская повелителя ещё ближе. Она никогда не ждала от него нежности и теперь не замечает, как он может перейти границу и сделать слишком больно. Для Дамиры всё одинаково. Безразлично. Значение имеет лишь её тайна и больше ничего. Не хочет думать, что стало причиной расспросов Чимина, на мгновение прикрывает веки, чтобы резко распахнуть их, когда мужское естество проникнет в лоно. Этой передышки хватило, мимолётная слабость отступила и теперь Дамира вновь может притворяться. — Что служит тому причиной? Чимин толкается меж девичьих ног, всё ещё плотоядно пожирает красоту тела и мысли его о том, что даже своим гаремом он других ханов превзошёл, а уж Тэхёна, который одну девку себе выбрал, и подавно. У Кима глупые чувства, вера в то, что правитель может любить. У Чимина же — власть и сила, и нет никого, кто мог бы стать помехой в их развитии. Чимин волен, ему нет равных, потому что у него нет слабости, а потому проигрыш Тэхёну уже предписан. Барс гордо задерёт голову к небу над окровавленным телом тигра, а Чимин сталь своего меча горячей кровью напитает. И это придуманное будущее пьянит Чимина. Хан дышит часто, овладевает Дамирой, думая только о том, что он велик. Только где-то совсем глубоко, в толще тьмы ко дну прикован маленький, задушенной гадюкой-обидой мальчик. У него отняли мечту, его не захотели понять, и он теперь понимать никого не хочет. Этого мальчика невозможно оправдать, потому что лишь самая малая его часть ещё старается прорастить зерно добра в тёмном царстве себялюбия и жестокости. Он рано или поздно сдастся, захлебнётся в своих пороках и руку ему никто не протянет. — Разве моему повелителю есть дело до того, как я, простая наложница, живу в гареме? Хлипкая надежда на то, что Чимина эти слова отворотят от расспросов, расцветает в душе Дамиры. Знает, что он не любит, когда думают, будто он способен интересоваться другими. И это действует. Чимин меняется в лице, начинает толкаться быстрее, грубее сжимая хрупкие запястья. — Ты права, мне всё равно. И всё же это больно. Сколько раз бы не слышала. И снова Дамира запирает на сто замков свои чувства, нежность рук разбивает о жёсткую твёрдость лопаты. Она свои чувства ненавидит настолько же, насколько обожает и лелеет. Внутри неё всё ещё живёт там маленькая девочка, которой Чимин когда-то вручил талисман. Она предана ему всем своим существом, до последнего вздоха. Не в силах отказаться, и даже если бы могла, то ни за что бы не стала, слишком привязана, слишком предана. Не умеет по-другому, думает, что и учиться уже поздно, выбирает путь, увитый шипами. Они разрезают её кожу, заставляют рубиновые реки струиться по шёлку, но Дамира не отступает. Всё просто. Стоило ей только сделать первый шаг к терновой роще, как зловещие ветки потянулись к ней. В мраке неба сверкали их острые, налитые ядом шипы. Они лишили её зрения. Дамира не видит того, насколько черна душа хана, насколько отравлены его слова, и как опасны помыслы. Идёт на ощупь, на его лживые слова, пропитанные слащавой лестью. Спотыкается, падает, разбивая в кровь и ноги, но тут же встаёт, вытирает с щёк слёзы боли и продолжает свой путь. Уши при ней, но она будто глухая тоже, не желает услышать голос рассудка, отмахивается от него, как от надоедливой мухи и вновь идёт к любимому. Чимин где-то там, в конце её пути, но шутка судьбы в том, что чем ближе девушка подходит к выходу из терновой рощи, тем дальше отходит от неё Чимин. Потому что ему всё равно на её страдания, он их не видит. Кроме себя ему не важен никто, но Дамира не видит этого, на месте её глаз лишь пустые ямы, окружённые кровавыми разводами. В них не отражаются звёзды и другие люди не находят дальних лугов, где захочется провести всю жизнь. Пусты и равнодушны они, их забрала любовь, а напомнить прозрению о необходимости вернуть совсем забыла, так и оставив одинокую Дамиру резать плоть свою меж терновых кустов. Так и пропала Дамира. Слепо поверила в тот призрачный образ, который когда-то встретила. Чимин не тот образ, он с камнем может соперничать, и то окажется, что у глыбы чувств больше. Не дойдёт она уже до конца, потому как выйти в одиночку из рощи трудно, а руку ей не протянут. Смирение. Всё что осталось у Дамиры сейчас. И она ублажает, отдаёт себя всю, горит в руках правителя, но его зажечь в ответ не может и пытаться больше не будет. Огонь потухнет сам. — Можешь идти. Закончив, Чимин отстраняется и совершенно нагим идёт к кубку с вином. На Дамиру более не смотрит, не кидает ей хлипкую соломинку, которая хоть какое-то время её на плаву поддержала. Нет, только ледяное безразличие и течение вновь несёт её дальше, сокращая расстояние между ней и острыми скалами боли. Так и должно быть, так было предрешено. И опять она выброшена, оставлена своим повелителем, глотает осколки, из последних сил сдерживает внезапно подступившие слёзы и кланяется. — Да, правитель, спокойных вам снов. Сегодня ночью луна увидит её боль и горькие ручьи, что втайне от всех прольются по щекам. Чимин одевается, даёт охране наказы и велит передать Хосоку, чтобы тот едва лишь встанет солнце явился к нему. Ночь колит щёки Чимина прохладой, но хан ей не поддаётся уверенно движется к холму. Уже стоя на нужном месте, Чимин рассматривает звёзды, придумывает сказания о том, как каждая на полотне неба оказалась. Чимин готов признать, всё-таки есть в мире то, что он любит — ночное небо, молчаливое и далёкое. Счёт успокаивает, приводит в порядок мысли. Где-то там, на бесконечном отражении земли загорается слишком ярко одна точка. Она мигает, привлекает к себе внимание. Хан начинает догадываться, но ждёт ещё немного. И вот оно. Порыв ветра заставляет Чимина улыбнуться. Именно сейчас от чувствует — это знак. — Ждать я более не буду. Нападу первым, да прольётся кровь врагов моих, да напитает она отчаянием сердца их жён, — говорит сам себе, убеждая в безграничности силы. Чимин обращает взор к степным далям. Барс смотрит в ответ и коварные жёлтые глаза горят в темноте. Грядёт страшное.