Ультранасилие

«И если всё пройдёт легко и не хлопотно Поверю в себя и пойму, что пора Это, вроде как, ты мой заяц подопытный»

Порез на собаке

Нога в синем тапочке соскользнула со ступеньки прихожей — Кокичи мог видеть это, спрятав голову за углом. Наблюдать за Сайхарой было невыносимо — невыносимо из-за необходимости. Дверной звонок, кроткий и терпеливый, выдавал серьезного гостя: это ведь не могла быть полиция? Он крался за Сайхарой по коридорам, бесшумно ступая по крутым ступеням — лестницы в доме были ни к черту. Видимо, чтобы отбить у сына желание покидать комнату — второй этаж был отдан Шуичи полностью: со скромным кабинетом и двумя ванными. Теперь, когда Кокичи мог исследовать дом по своему желанию без каких-либо ограничений, разница между ним и его невольным соседом стала выступать несуществующей плесенью на кафельных плитках — навязчиво и очевидно. Но Шуичи был готов нацепить на себя поводок, поэтому проблем не возникало. Субботним утром он покинул комнату, неуклюже спустился вниз, натянул кепку в прихожей, словно собрался куда-то выйти — Кокичи осторожно преследовал его по дому, подмечая все действия с внимательностью детектива. Это были редкие минуты, когда Шуичи не прятал растрепанные волосы (в чем Кокичи нашел странное удовольствие). Замки и пара засовов в гласном щелкающем хоре слетели, позволив двери открыться настежь — апрельский ветер вырвал ее наружу. Поток теплого воздуха прошелся по дому неукротимой волной; залитый светом проем заставил Кокичи вспомнить, как давно он не был на улице. В рассеявшихся лучах не сразу различились светлые волосы. Высокая фигура Шуичи скрывала девушку, миловидность которой угадывалась по одному голосу. Кокичи исчез за стеной, почувствовав себя вороватой мышкой. До него долетел лишь обрывок фразы, чрезвычайно мелодичной для грустного голоса: — ...за неявку. Мне жаль, Шуичи. Впрочем, фальшивость в нем разгадывалась без усилий. — Мне стыдно, что я подвел клуб, Каэде. Он играл по ее правилам, но добровольно принимал условия. Впервые за эти дни Сайхара звучал уверенно, его голос — отчетливо громко; с напускной скукой, которую используют в своей речи старшеклассники, стараясь казаться важнее, чем они есть (так делали без исключения все). Хотя на расстоянии нескольких рук, но Кокичи разобрал и дружеский тон, и вежливый флирт — ему казалось, что он видел и глаза Сайхары, стоявшего к нему спиной. Человек, ловко перебиравший слова, словно клавиши, мог иметь лишь спокойный игривый взгляд — тот, каким и нужно смотреть на девушку в темной матроске, кокетливо повышающую голос на последних слогах. Каэде пожурила Сайхару за кепку и ушла, заставив Кокичи метнуться наверх с неприличным шлепаньем босых ног по обнаженному полу — так же громко минуты назад вместо будильника сработал дверной звонок. Зная, что за этим последует, Кокичи плотнее закутался в одеяло, замерев на футоне — он оставил свободной лишь руку, которой пришлось убирать с лица непослушные волосы. Он надеялся, что Сайхара спишет его топот на свою шизофрению. За дверью послышалось нерешительное шуршание, будто кто-то бесконечно нажимал, но не мог дернуть ручку. Кокичи закрыл глаза. Его лицо обдало легким холодом. — Не мог бы ты не подслушивать меня? — Я думал, что это полиция, — отвертелся Кокичи, не разжав век. — Это не полиция. — Я понял. Пятницу они провели в молчании. Лишь утром, боясь переступить незаметную линию порога, Шуичи промямлил, что ему нужно время — прийти в себя. Но через пару дней они обязательно обсудят истязание Кокичи на глазах у всего Токио. После этого Кокичи искал его, проверяя ванные и поминутно заглядывая на кухню, провел много времени на балконе и обошел все спальни — даже родительскую. Прятался Шуичи умело, но где, от кого и почему — знал только сам. Конечно, он просто не покидал своей комнаты. И на тактичный стук подавал из-за двери слабый голос, прося не беспокоить. Они столкнулись ночью в гостиной и без памяти проговорили несколько часов. От этого Кокичи чувствовал себя особенно плохо. Красивый дом, теплую воду — он отметил все, что ему понравилось, нескромно заявляя, что у Шуичи ему живется лучше, чем где-либо. Шуичи застенчиво поблагодарил. Он показал морозилку с мороженым, которую можно потрошить в любое время. Все это и ненужные вещи они не могли оставить при себе, и один делился всем тем, что другой уже знал — никто не остановился. Пока вечер не перетек в ровные нули циферблата, они не могли расстаться друг с другом; когда говорить было не о чем — бросали односложные фразы. Прям как сейчас. — Это не полиция. — Я понял. «Я понял, что ты понял, что я понял, что это не копы. Молю, свали» — про себя взвыл Кокичи, но вслух сказал: — Я не выспался. Сайхара вышел и тихо закрыл дверь. В ярости Кокичи швырнул мятую подушку к столику, сбив стакан как одинокую кеглю. Что заставляло его дергать себя за волосы и истерично мерить шагами комнату — он, изголодавшийся по общению, не хотел понимать. Считавший, что не нуждается в людях, он стал просыпаться от кошмаров, в которых Сайхара будит его ножом в живот — если это произойдет, они больше не смогут поговорить. Кокичи уставился в слабо отражавшее его окно. Чтобы разглядеть хотя бы глаза, он должен был прижаться к стеклу самым кончиком носа — в комнате не было зеркала. Он улыбнулся — довольно криво — и высунул язык, вспоминая, как выглядело его лицо на уроках и в магазинах. Что-то заставляло людей скалить зубы и отводить глаза — лучше бы дело было в дурном запахе. Но Кокичи принимал душ каждый день: даже под холодной водой. Понимая, что начинает думать о лишнем, он лбом прижался к окну в попытке остыть, но щеки предательски горели красным. Из упрямства он запретил себе говорить с Шуичи, но ждал неизменно несмелого стука в дверь пустой комнаты, где можно было лишь лупить кулаками постель. Испуганного Шуичи он застал за домашней работой. Перепачканный в черной туши, он попросил разрешение — попросил! разрешение! у Кокичи! — выйти и вымыть руки. Кокичи молча кивнул, задержав взгляд на мелькнувших мимо плечах (выше них он мог видеть лишь задирая голову). Порядок, на который не было и намека в первые дни, теперь мозолил глаза — словно никто здесь не жил. Заправленная кровать, на которой даже никто не сидел, сразу стала объектом ненависти для Кокичи. Сложенные рядами учебники, которые будто никто не трогал, заставили его отвернуться. Даже раскрытая тетрадь, лежавшая ровно по линии стола, будто в ней никто не писал, его разозлила. В этой комнате было слишком мало Шуичи. В большом двухэтажном доме он чувствовал себя одиноким, — более одиноким, чем на безлюдных улицах и в тишине класса. — Тебе так понравилась моя кровать? — спросил Сайхара, заметив беззаботную улыбку Кокичи и то, как он легко болтает ногами, будто сидя не на покрывале, а на речном берегу. — У тебя друзья есть, Сайхара? Как если бы его спрашивали каждый день, Сайхара прошел к рабочему столу и сделал несколько записей, перед тем как мотнуть головой. — Это «да»? — спросил Кокичи, наклонив голову вправо. — Или «нет»? — продолжил он, уже наклоняясь влево. Но Шуичи, отвернувшись, не смог оценить его артистичности. — У меня нет друзей, — сказал он тем же голосом, каким рассказывал про отъезды родителей или прощался с Каэде. Скучающим и пустым, требовавшим за собой фразы «следующий вопрос». — А эта девушка, — Кокичи задумчиво коснулся губ одним пальцем, будто обдумывал что-то важное. — Каэде? Она... — Она очень вежлива со мной, как и со всеми, — перебил его Шуичи. — Зачем ты это спрашиваешь? Его напряженная спина лишь подбадривала Кокичи; он понял, что близок к цели. — Ты до сих пор никуда не ходил. Не гулял, не звонил никому. Шуичи резко к нему обернулся; колеса на стуле задрожали. Он начал говорить громко: почти крикливо — но таким голосом не визжат, а бросят убраться с дороги. — Знаешь, — (грубый упор на это слово не на шутку развеселил Кокичи!), — я и без этого себя хорошо чувствую, — еще немного, и Сайхара бы злобно залаял. — Мне тоже одиноко, — Кокичи пожал плечами, будто затронул тему случайно. — Я поэтому к тебе пришел. — Мне нормально, — отрезал Сайхара и вернулся к работе; казалось, он перестал слышать Кокичи и готов был сбежать из комнаты. Кокичи откинулся на кровать и уставился в потолок; раньше — прикованный страхом, теперь — по личным капризам. Корча безразличие, он тихо перебирал пальцами край одеяла, продолжая нести чепуху про Шуичи и воображаемых друзей; замечая, как дергается чужой локоть, не скрытый футболкой. Не вслух, но он почему-то радовался — только не признавался, чему. Тому, что Шуичи нервно дергается и не видит, как Кокичи к нему тянется. От одной скуки, которая маскируется под пыль и копится по углам — но непременно нуждается в разговоре. Кокичи мог молчать сутками, но у него не получалось заткнуться. Его тело бы не тяжелело, если бы Сайхара остался на месте, трясущийся и обиженный. Но раздался спокойной голос: — Я знаю, что ты хочешь пообщаться, прикрывая это дурачеством. — Кокичи застыл, приподнявшись на локтях. — Но я занят. Неизвестные птицы за открытым окном пищали слишком жалобно, чтобы их пение можно было назвать красивым. Очередные мусоровозы с бесконечным сигнальным ревом и постоянные машины Токио не давали и шанса тихому утру, когда с кроватей встают непременно сонными. Но Кокичи не слышал звуков кроме гула в ушах. Он лениво поднялся на ноги и прошелся по комнате, якобы разминаясь. Ковер под ногами требовал больше внимания, чем обычно: Кокичи зацикливался на чем угодно, только на не обращенном к нему вполобороте Сайхаре. — Ты забыл надеть кепку, — бросил он и быстро вышел из комнаты.