Ультранасилие

«Все эти верёвки-трубочки И моя голова на тумбочке»

Порез на собаке

— Лишь бы смерть была быстрой и безболезненной. За окном толпа подростков толкала серую легковушку. Одинаковый пейзаж надоел Кокичи, но он не мог оторвать ни взгляд, ни нос — ему нужен был свежий воздух. Шуичи со стопкой фотографий в руках не понимал его. — Я долго изучал особенности трупов и их разложения. Это распечатки из интернета, мне пока не удалось поработать с телами лично... Мрачным мыслям Кокичи не было предела. Довольный Шуичи перед кофейным столиком сортировал фотографии по характеру увечий: где-то порезы, где-то ожоги, где-то синяки. И по частям тела, конечно: где-то все про ноги, где-то про руки, где-то искаженные в мучениях лица. Где-то просто голов не было. — Меня вырвет, — признался Кокичи. — Вряд ли, рвоту скорее вызовет яд. Тогда нам понадобится много таблеток от укачивания. Хотя, если ты не будешь много есть... — Меня вырвет, если ты не уберешь это, — Кокичи кивнул на столик, на который было сложно смотреть без ладони у рта. Лицо у него медленно зеленело. Эта нервная складка между бровей у Сайхары начинала его бесить. Она возникала всегда, как тот хмурился — будто Кокичи требует чего-то невыполнимого. Он просто хочет остаться здоровым человеком, а не разглядывать трупы. — Ладно, у меня есть еще записи. Неопрятный толстый блокнот с множеством торчащих закладок оказался исписан до последней корки — некоторые записи были сделаны на форзаце. Кокичи неохотно принял его из рук и начал читать: «Шесть литров морковного сока за раз способны вызвать смертельный гипервитаминоз» — Ты маньяк! Кому в голову придет подобное? — Это научное исследование! Шуичи обиженно вырвал блокнот — Кокичи, впрочем, не сопротивлялся. — Ты знаешь хотя бы одну жертву морковного сока? — Давай сосредоточимся на другом. Сегодня Шуичи выглядел особенно хорошо: выспавшееся лицо и мягкий взгляд, которых до сих не было, помогли взглянуть на него иначе. Он сам разбудил Кокичи, не убирая широкой улыбки и не снимая полотенца с мокрых волос. То ли утренний душ, то ли теплый апрель взбодрили его и сделали необычайно радостным. Так думал Кокичи, пока его не позвали обсуждать добровольно им подписанное самоубийство. — Если тебе душно, мы можем выйти на задний двор, — предложил Шуичи. «Какой заботливый!», — там есть пара шезлонгов и гамак. — Вы разбили во дворе личный пляж? — Это обычная мебель. Во дворе не нашлось ни песка, ни морских ракушек — это был милый окруженный темным забором маленький сад с парой бамбуковых растений, светильником в виде небольшой статуи и фонтаном из каменной чаши. Ничего особенно: все как в благородных японских домах. Кокичи едва смог разлепить глаза: обычное небо казалось ему невероятно ярким. После нескольких дней, проведенных в заточении бетонных стен, солнечный свет был для него почти что опасен. На забор опирался высокий велосипед, на ручке которого висела спортивная сумка. — Ты на велике ездишь? — Кокичи подергал звонок и пощупал шины — их явно следовало накачать. — Бывало раньше. Слушай... Насос нашелся рядом, в кусте декоративной травы. Кокичи почти не умел кататься, но всегда мечтал научиться. Велосипеды привлекали его больше другого транспорта; обойти их могли разве что мотоциклы. Но они для Кокичи были больше враждебны, чем обаятельны: перед глазами сразу всплывал образ мускулистого хулигана с огромной дрелью вместо прически и сараши под формой. — Подожди, ты не мог бы... Бубнеж Сайхары оставался цикадным треском, пока Кокичи рассматривал изящные колеса и отполированные спицы, которыми наверняка можно насквозь проткнуть чью-нибудь грудь. Вид велосипедов — особенно в действии — всегда восхищал его. Воспоминание, в котором он впервые усердно крутит педали, занимало в его сердце ценное место. Да, именно в сердце! — он не боялся сентиментальностей, когда речь заходила о любимых вещах. — Ты можешь отойти оттуда? — раздраженно повторил Сайхара. — Кокичи! Впервые услышав свое имя от Сайхары, он растерялся — испуганные глаза Шуичи напугали его самого. Лишь от этого он обернулся так быстро и неловко, что сбил с ручки, покрытой резиной, сумку. Ему не нужно было наклоняться, чтобы увидеть, как оттуда вывалилась... Он взвизгнул хуже девчонки. — Сайхара... Старушечий голос, скрипучий, как несмазанная калитка, заставил его повернуть голову назад, будто он и сам был болванчиком, зависящим от масла. Возникший рядом Сайхара поспешил приветствовать висящую над забором голову крайне уважительно. Седая, носящая палочки для еды в прическе, старуха казалась безумной. Ее глаза сверлили, казалось, обоих. Только Кокичи не понимал, за что доставалось ему. Он не понимал, чем заслужил все это. То, что произнесла старуха с дряблой шеей, на которой уродливо болтался воротник кимоно, не оставило ему и шанса понять, что творится. — Сайхара... — проскрипела она, — снова порочишь чистое имя родителей. Не меньше столетия здесь живу — ни разу такого позора не было. Вроде не мало тебе досталось тогда, — она замахнулась невидимой тростью, — всей улицей внимали... «Что еще за квартал психопатов?» — пронеслось в голове у Кокичи. Злобные старушечьи глаза, обремененные сморщенными веками, впились в него, как собака вгрызается в кость. — Все, поганец, парней, — она отчеканила это слово, тряся указательным пальцем, — в отчий дом водишь! Стыд не берет! В тот раз чудище болотное было, зеленые патлы из горизонта видно! Теперь же, — она неодобрительно прищурилась, — Тебе сколько лет, мальчик? Кокичи не смог ответить. Шурша подошвами, она долго удалялась, пытаясь перебежать дорогу — кривая и жалкая, но с глазами, полными презрения к человечеству. Белый щеками, но красный ушами — как китайская невеста — Шуичи рядом не шевелился. — Я только хочу спросить, — Кокичи заставил себя открыть рот. — С зелеными волосами, про которого говорила эта... — он посмотрел вдаль дороги, где от старушки остался лишь силуэт. — Он живой вообще? Кокичи спросил это и больше не мог оторваться от головы под своими ногами.

***

Привычная комната. Плакаты, постеры, любимая (паранормально) кровать. Шуичи, ходящий шпагатами, как солдат в отставке. — Да, это я убил, — ответил он, хотя никто не спрашивал. — Я ее убил! — повторил он. — Это кто вообще? Кокичи с ногами забрался на покрывало и больше не хотел оттуда слезать; он был уверен: ступит на пол — жизнь закончится. — Да, я убил ее, — повторял Шуичи в такт своим шагам. — Я убил человека, и положил голову в спортивную сумку. — Мне плевать! — закричал Кокичи достаточно громко, чтобы Сайхара пришел в себя. — Кто это? Зачем ты ее убил? Ее лицо казалось грязным, будто было покрыто запачканной синей гуашью. Тем не менее, белая кожа угадывалась по светлым, как у европейских женщин, волосам, которые будучи собранными в два хвоста выдавали страсть к странной японской моде на подражание детям. Белки мертвых глазах казались настолько хрупкими, что их можно было выковыривать ложкой, как пудинг. Нос был красиво прямым, но черным, словно готовым отпасть. Главной деталью, смущавшей Кокичи, оставался открытый рот. Они бросили голову в мусорный бак. Кокичи не позволил Сайхаре тащить ее в комнату. Он и так все запомнил до мелочей. Самым страшным был сруб шеи, отделявший голову от тела. Наверно, такого же маленького. — Она была старше меня. Но вы похожи... по анатомическим особенностям. Кокичи подавил желание упасть в обморок. Если смотреть на нее с макушки — так и не скажешь, что мертвая. Просто тело потерялось. Но ее нужно лишь обойти, и граничащий с розовым алый круг из трупного мяса ударит по носу противнейшим запахом. — Почему она была такая... — дрожащие руки, застывшие перед глазами, не унимались — Кокичи боялся смотреть на что-то другое, — сырая? Шуичи, как и всегда, когда уходил от вопроса, пожал плечами. Вспоминая легкость, с которой голова, подобно футбольному мячу, выкатилась из сумки, перед Кокичи вставали и солнечный свет на траве, и прямая тень Сайхары, обращенного к нему в странном жесте. Будто он хотел оттащить его подальше от ужаса, в который, обоим казалось, Кокичи проваливался. Но, к сожалению его самого, подобного не произошло. Негодование он выдавливал из себя как из тюбика зубной пасты. Ему было плевать на смерть — Хиёко Сайонджи. — Впервые слышу эту фамилию. Зрачки Шуичи оказались перед ним на расстоянии ладони, вытянутой в курок. — Отодвинься от меня, боже! — Кокичи жалел, что не мог вжаться в стену; Сайхара оказался перед ним внезапно и особенно близко. Его глаза бешено скользили по углам, остановившись на Кокичи. Полным слепого ужаса голосом он сказал: — Это и есть та самая дочка из богатой семьи. — Не дыши на меня. Шуичи наконец отодвинулся и вернулся к любимому делу — мотать круги по комнате у него получалось отлично. Разглядывать ногти, кусать их, сжимать пальцы ног до боли — все занятия, ему доступные, Кокичи уже перепробовал, но не мог заставить себя успокоиться — успокоиться и принять, что он абсолютно спокоен. Невидимая вина за безразличие к судьбе Хиёко Сайонджи нависла над ним, как топор палача. У него было много вопросов. Как Шуичи ее прикончил, когда? Что стало с телом, с оружием и одеждой? И все это были вопросы не для полиции — а для удовлетворения собственного, чистого интереса. Для удовольствия. Ему стал интересен процесс. Но с Сайхарой нельзя было сейчас разговаривать — он походил на человека, которому бы пошла смирительная рубашка. — Я думал, ты боишься убивать! — Я же сказал, что не помню, как решился! И Шуичи, обычно молчащий, стал говорить: без запинок и не заплетая язык, с четкостью, с которой отвечают параграф или доклад перед людьми в строгих костюмах. С новым словом он больше остывал и сутулился — к концу рассказа его голос снова затих. Но Кокичи успел расслышать, что был заперт в комнате в одиночку не потому, что Шуичи вышел на вечернюю прогулку. — Ее кимоно было зажевано колесами... Эта машина больше никуда не годилась. Я старался выжать из нее все возможное. «Значит, прикатил меня на машине» — Когда я увидел зажженный свет и понял, что ты очнулся... У меня до сих пор была ее голова. «А тело?» — Я был так растерян, и не мог ее никуда кинуть... Не посреди же дороги. И забрал ее с собой. Вынес во двор, чтобы дом не пропах. «Так как же она умерла?» — Я говорил, что мне с этим не справиться! — Зачем же тогда полез? Шуичи медленно вытирал потный лоб, пытаясь разобраться в вопросах, которыми осыпал его Кокичи. — У тебя нет нормальных увлечений? Ты не ходишь с одноклассниками в караоке? Не играешь в бейсбол? Не учишь языки? В ответ Шуичи только мрачнел; вместе с ним тяжелел и воздух, словно трупный запах все же проник в дом. — А ты? — спорил он внезапно легко; сел прямо и расправил плечи. Будто забыл, что было до этого. — Не сравнивай меня с собой, — осторожно ответил Кокичи, сильнее прижимаясь к стене. Он боялся тех страшных мыслей, которые чуть ли не цепкими пальцами тянулись к нему, заставляя искать в словах Шуичи что-то большее, чем желание задеть. — Ты хочешь помыться? — услышал он от Сайхары и вдруг понял, что готов отдать жизнь за ванну. Уже стоя в шаге от душа, чуть продрогнув из-за холодного пола, он охотно принял у одной лишь руки полотенце. — Я не разделся. Ты можешь нормально зайти. Шуичи в ответ пробубнил что-то в очередной раз невнятное и быстро ушел, слишком сильно захлопнув дверь. Наблюдая за слабой струей, Кокичи надеялся, что хотя бы холодной водой смоет из головы странные желания.