Ультранасилие

Последнее, чего ждал Кокичи — поворота ключа снаружи. Бессмысленно мучая пульт, едва не выдавливая кнопки, он не сводил глаз с цифр в углу экрана. Назубок помня школьное расписание, он мог догадаться, во сколько Шуичи вернется домой. Так он думал, оставляя себе после полудня несколько долгих часов, которые мечтал провести под выключенный звук телевизора. Но Шуичи наловчился портить ему жизнь. — Физкультура, баскетбол. В медпункте меня с начальной школы знают. — Я думал, прогулы не одобряются. — Несколько крупных конфликтов заставили школу ставить наше здоровье выше учебы. По его лукавой улыбке Кокичи догадался, что крупными они стали из-за хлопот родителей, которые с деньгами в кошельках превращались в наседок, готовых рвать за царапины. О том, что из себя представляет семья Сайхара, Кокичи давно догадался. Он слышал, что дети богачей часто имеют проблемы с головой: депрессии, тревожные расстройства, неврозы — обычное дело. Только он не знал, от чего же страдает Шуичи. — Знаешь, почему серийные убийцы становятся серийными? — спрашивал он, опираясь на столешницу. Зеленый матча в его чашке казался почти кислотным; сам он в излишне просто болтавшейся на нем футболке мог даже улыбаться, задумываясь о чем-то неизменно страшном. — Потому что совершают серию убийств. Это не очевидно? С мягкого дивана, обняв подушку, Кокичи мечтал надавать себе по щекам, когда в очередной раз подмечал пластыри на длинных пальцах Шуичи. Потому что такое внимание не оставляло и шанса избежать скромных, но оттого смущающих ухмылок Сайхары. — Не так. Что позволяет им стать серийными? Кокичи было очевидно: от него не требовали ответа — требовали роль послушного зрителя нового безумия Сайхары, в котором тот на этот раз держался великолепно. С уверенностью бывалого маньяка, который с иронией рассуждает о своем ремесле. — Перед тем, как попасть в руки следователей, они успевают обрасти жертвами. И ловятся чаще по собственной прихоти, — Шуичи убрал чашку и скрестил руки на груди; вызывающий взгляд переместился туда, где в подушке Кокичи прятал лицо. — Почему их долго не удается поймать? И почему на обычных, — на этом слове он сделал странный, презрительный упор, — выходят в два счета? — Так уж быстро? — мрачно усмехнулся Кокичи. — За пару дней. Больше времени тратится на доказательство их вины. Этот разговор Кокичи не нравился. Его не покидало навязчивое чувство опасной игры, правила которой ему неизвестны. Будто с каждым словом Шуичи, не сдвинувшийся с места, подбирается к нему ближе — а с ним и невидимые пули стремятся достигнуть висков. — Потому что серийный убийца более подкован? — Ты ошибаешься. — Сайхара сделал паузу. — На мой взгляд. Кокичи был уверен: на взгляд Сайхары Кокичи бы пошел десяток ножевых ранений. — Почему одних найти легче, чем других? У другого конца дивана Шуичи уже стоял и цеплялся за подлокотник, как за мертвое горло. — Потому что... — Кокичи тянул время, зная: неверное слово станет летальным. Поправляя волосы, он вспоминал, как его одноклассницы ветрено заигрывали с учителями, прежде чем подглянуть в учебник. Себе он такого позволить не мог. — Потому что единичные убийства совершают на личной почве? Дружеская ладонь ударила его по плечу. — Вот именно! — радостно сказал Шуичи. — А мы с тобой знакомы не были, значит все в порядке! — он искренне широко улыбался под нервно дергающийся глаз Кокичи.

***

Ближе к вечеру Кокичи выбрался на балкон, с которого одинаково идеальные здания просматривались достаточно хорошо, чтоб избавить от воспоминаний. Он был почти полноценным обитателем этого района больших машин и с иголочки одетых японцев, носы которых были одинаково задраны вверх. Их забавные лица он наблюдал весь день: виды из окон были интереснее любых каналов, на которых крутились одни и те же новости о праздниках и фестивалях. Вечером, ему казалось, воздух был особенно чистым — редеющие жители превращали квартал в индустриальные джунгли, где даже среди бетона чувствовалось родство с природой. Видимо, тому была виной придирчивость жителей к своим фасадам, непременно обремененным растениями с широкими листьями и цветочными горшками. Шорох балконной двери и сквозняк изнутри: Кокичи обдало со спины холодом, когда он почувствовал взгляд Шуичи одними лопатками. — Не сверли мою спину. — Но у меня нет дрели! — И чувства юмора. Ожидая очередных извинений Кокичи и не заметил, как Сайхара оказался рядом — на расстоянии локтя. В его ладони крепко — будто та была ледяной — держалась зажатая небольшая, но очень мятая и худая коробка. Шуичи ничего не спросил и не планировал спрашивать, протягивая длинную и когда-то дорогую пачку сигарет. — Это что? — тупо спросил Кокичи, не сводя глаз с руки Сайхары и не мигая. — Я не курю. Удивление быстро пропало с лица Шуичи, он не колеблясь, но наспех запихал сигареты в карман. — Извини, — наконец извинился он. — Просто все на этот балкон приходят курить. — Все? Ты разносишь гостям сигареты? — Я говорил, что они придерживаются традиций, но не настолько же. — Шуичи не казался веселым; он был спокоен достаточно, чтобы начать за него волноваться. — Я говорю про своих друзей. — Ты же сказал, что у тебя нет друзей, — недоверчиво прищурился Кокичи, сразу вспомнив Каэде. Тогда, на пороге, они держались на уровне тех, кто действительно после школы бегает по табачным ларькам и обносит прилавки саке. Сам Кокичи был далек от таких развлечений — дело было не в трезвом взгляде на жизнь. Подобными вещами скучно заниматься в одиночку. — Или под друзьями ты имеешь в виду?.. Он побоялся заканчивать вопрос под взглядом Шуичи — взглядом, скрытым челкой и подпирающей щеку ладонью, пока сам Сайхара опирался локтями на парапет, обратив лицо к улице. Уже зажгли фонари, и сумерки становились темнее, переходя в настоящую ночь. События вчерашнего дня пронеслись перед глазами в виде быстрых картинок — не тех, где мертвая Сайонджи с выпученными глазами разрушала солнечный день. А странный монолог старой бабки — старой, сухой и древней, готовой рассыпаться над садом темным грунтом. Тогда страх за жизнь мешал думать о чем-то, кроме секретов Шуичи, скрывавших убийства и другой криминал, не так, оказалось, интересный Кокичи, как та стороны жизни Сайхары, о которой он не мог и задуматься. Ведь Шуичи, несмотря на все странности, будучи молчаливым, мог даже назваться красивым. А то, как он держался с Каэде, стоило отдельных похвал — таких людей Кокичи сторонился ради собственной безопасности. Чувство того, что он наконец стал особенным, раз был причиной, по которой нормальный парень слетает с катушек, удовлетворяло его полностью и не требовало подношений взамен. Но сам Сайхара оказался (и оставался) для него тайной. — У тебя был парень? — спросил он так же неожиданно для себя, как для дернувшегося Шуичи. — Ты когда-нибудь перестанешь вздрагивать? — Я отвлекся... Ушел в свои мысли... Я не обязан оправдываться, — дошло до Шуичи. —Что за вопросы? — Просто всомнил ту старушку, — отозвался Кокичи, невинно сводя брови (чего в темноте было не разглядеть). Краем глаза он заметил много резких и быстрых движений. Оказалось, Шуичи приготовился защищать свою честь с размахом и отборной жестикуляцей — другого объяснения его пылу не было. — Старушкой?! — возмутился он не на шутку. Кокичи даже повернулся к нему, чтобы видеть пылающее от гнева лицо. — Она карга старая! Не дает мне спокойно жить. Вечно стучит на меня родителям по пустякам. И даже выдумывает половину, — Шуичи говорил быстро, как если бы был ограничен во времени, словно на каком-нибудь экзамене. Казалось: если он не успеет, у Омы навсегда останется о нем крайне нехорошее мнение. А ведь это было для Шуичи так важно! — такими мыслями себя развлекал Кокичи, наблюдая за чистой злостью и горящими щеками. — По ее вине меня даже соседи сторонятся. Взрослые люди — все спящие на футонах с детства, законсервированные как шпроты в банке. Со мной не здороваются и лишь облепляют слухами, чтобы было, о чем потрещать с моими предками. — Он уже загибал ладони в кулаки, и Кокичи успел испугаться, что окажется грушей для битья — больше ничего подходящего рядом не было. — Те тоже хороши. Верят каждому слову, лишь бы могли до меня докопаться. И отец даже не вмажет покрепче, а будет верещать и крутиться, как участница пип-шоу. Шуичи закончил и разжал ладонь, уставившись на нее. — Нет, я не хочу, чтобы он меня бил. Я просто хочу, чтобы он меня выслушал. Ведь даже разозлиться нормально не может, — он снова посмотрел на улицу, словно мог найти отца в толпе из гуляк, пьяных непременно дорогим алкоголем, — а только сплетни обсасывает. — Короче, тебе не нравится эта старуха? — Я хочу ее грохнуть, — признался Шуичи неожиданно строгим голосом. — Но она меня знает с детства. Это невозможно. Я сразу стану подозреваемым. Осматривая растрепавшиеся волосы Сайхары, Кокичи понял, что его планы поговорить то ли по душам, то ли отстраненно закончились любимой темой Шуичи — а в любимых вещах Шуичи не было ничего нормального. Теперь Кокичи боялся открыть рот, лишь бы не разыграть и так богатое воображение Сайхары. Он и без Кокичи слишком быстро добирался до мертвых бабок и неживых людей в общем. Шуичи потянулся к выключателю в стене, и настенные лампы слабо зажглись, чтоб осветить лишь балкон. В одинаковом темпе вспыхивали светлые окошки во всех домах — апрельской ночью грешно рано ложиться спать. Может, растерянное лицо Кокичи заставило Сайхару напрячь брови, изображая задумчивость. — Ты спросил меня про парня, — издалека начал он. — Да, был, — ответил он, словно долго вспоминал, был все-таки или не был. Но Кокичи был убежден, что такие вещи быстро не забываются — и посмотрел на Шуичи скептически. — Он жив? Сайхара раздраженно закатил глаза. — Откуда такой интерес к чужим судьбам? Лишь бледнеющее лицо Кокичи заставило его признаться, что да, да, конечно жив. Сайхара отвечал неохотно и больше разглядывал кусты снизу, чем хотя бы свои ноги — его взгляд был устремлен далеко за пределы балкона. Все в его позе говорило, что ему было и неуютно, и неприятно вспоминать то, чего Кокичи от него на самом деле не требовал — он же просто спросил. И все же Сайхару, с его вечно бегающими бешеными глазами, сутулыми иногда плечами и всегда странными речами, должно быть сложно теперь. — Он поэтому тебя бросил? То, сколько уже раз глаза Сайхары неприлично округлялись вместо ответов, не начало пока раздражать, но вырабатывало определенный рефлекс. — Во-первых, это почему «поэтому»? — искренне не понимал он. — Во-вторых, это я его бросил. — Ты? — недоверительно вырвалось у Кокичи. Вырвалось! Он не хотел говорить это вслух! — Я знаю, что ты принял меня за чокнутого. Но я не такой. Кокичи понимал это, но не мог понять, почему. Перед тем, как снова разойтись по комнатам, он колебался, не зная, стоит ли желать Шуичи спокойной ночи. И чтобы избежать неловкого разговора, которым они всегда расставались, поспешил лечь спать, заснуть или притвориться спящим — он уже сам не помнил, чувствуя, как голова проваливается в подушку. Всю жизнь он не видел сны, но в доме Сайхары они преследовали его каждую ночь. Видя бесконечно злое лицо Шуичи, горы оружия и реки розовой крови — и почему во сне она была розовой? — он просыпался все чаще и уже не мог спать больше часа подряд. Но даже собственная смерть не казалась ему страшнее бесконечных коридоров, в которых он бродил в давящем от узких стен одиночестве. После таких снов он просыпался с мокрыми глазами и комом в горле. И каждый раз, застав темную комнату после очередного кошмара, он не мог пошевелиться от ужаса — страха, что с ним случится что-то крайне ужасное, ужасное настолько, что легче пережить убийство, которое готовит для него Шуичи. Всю ночь он провел в бреду и от слабости проплакал все утро.