Ультранасилие

«Ты зарекалась, и клялась, Что завладеть собой не дашь. Но постепенно перестала подавлять: Надо ж как-нибудь унять Этот настойчивый мандраж»

Порез на собаке

Гремящие ящики жалобно отрывались от стола и грубыми руками бросались рядом, будто были грузовыми коробками. Все для того, чтоб под последним из них найти тайную нишу, заваленную записными книжками и тетрадками, смятыми от давления сверху и высоты самой стопки. — Родители иногда проверяют комнату. Я должен все обезопасить. — Лучше бы Шуичи оправдывал свою паранойю боязнью, что его личный дневник будет прочитан и сдаст хозяина, рассказав о пристрастиях к алкогольным вечеринкам и подростковым попойкам. Но правда была страшнее. Кокичи приходилось поминутно закрывать страницы и медленно приходить в себя, пока он просматривал горы макулатуры, замаскированной под офисный мусор. — Большинство из этого ты даже в руках никогда держать не будешь. Зачем все записывать? Быстрая речь Шуичи про то, что будущее порой неизвестно, заставила Кокичи лишь снова вздохнуть и без интереса продолжить чтение, которое все же заставляло его оглядываться — хоть и на стену, но о безопасности не могло быть и речи, пока рядом живет человек, чьей рукой написано: «Шея — самое уязвимое место. Повреждения ее магистральных сосудов (сонная артерия, яремная вена) приводят к смерти мозга в течение нескольких секунд. Остановить кровотечение из сонной артерии практически невозможно. Подойдя к человеку сзади, нужно схватить его за волосы и резко дернуть за них назад, чтобы задрать подбородок. Одновременно нанести длинный и глубокий разрез, как бы огибающий шею спереди от левого к правому уху между нижней челюстью и кадыком. Другой метод состоит в точном колющем или хлестком режущем ударе в боковую поверхность шеи. Результат тот же. Колющий удар чуть ниже кадыка во впадину (верхняя вырезка грудины) повреждает блуждающий нерв и вызывает моментальную остановку сердца. Для такого удара лучше использовать кинжал или стилет с узким и не очень длинным лезвием». — Тебе стоило записаться в клуб юных биологов, а не музыкантов. — Там одни заучки, — отозвался Шуичи, роясь в тетрадях «И такой есть?!» — пронеслось в голове у Кокичи, но тут же забылось, потому что Сайхара с небольшим блокнотом стоял рядом непозволительно близко, едва не задевая коленом чужое ухо. — Я не ботан, хоть и учусь хорошо. — Отойди от меня. Совсем не красный, но очевидно потерянный — с незаметным расстройством на лице — Шуичи замешкался, но отошел в сторону, подобрался к окну, в свете которого прищурился и наклонился к записям чересчур близко. — Это я записывал за учителем химии, поэтому почерк такой непонятный, — начал он объясняться перед Кокичи, который теперь его игнорировал — будто инструкция по уничтожению человеческого тела была приятнее и интереснее. «Удар в солнечное сплетение абсолютно летален. Травмируется брюшная аорта и блуждающий нерв. Смерть наступает практически мгновенно от паралича дыхания и остановки сердца. Либо через пару минут от массивного внутреннего кровотечения». — Еще раз. Я сначала умру, а потом ты займешься трупом? Уследить за Шуичи становилось сложнее: он двигался быстрее, мог исчезнуть в четырехстенной комнате и был достаточно бодр, чтобы перемещаться едва не прыжками. От этого любая эмоция, читавшаяся по его неуверенно сдвинутым бровям, вызывала особый страх. — Зависит от эффекта, которого мы добиваемся, — подумав, ответил он несмело. — Нам же нужно, чтобы тебя узнали, так? Тогда нет смысла тебя уродовать. — Зачем узнали? — Если истязать до неузнаваемости твое тело, то оно скорее станет нелепым, чем внушит ужас, — Шуичи рассуждал с серьезностью ученого о настолько немыслимых вещах, что Кокичи устал называть его безумцем — он решил просто смириться с существованием Сайхары Шуичи. — Если твою личность установят, то людское сочувствие придаст делу настолько широкую огласку, что я!.. Победный триумф в глазах Сайхары заставил Кокичи уткнуться в тетрадь и листать ее достаточно долго, чтоб успокоиться. Не до конца понимая, зачем, он снова начал читать: «...совсем другое дело — ранение паховой складки. Это в самом низу живота, возле наружных половых органов, спереди, где начинается бедро. Тут проходит крупная бедренная артерия. При её повреждении кровь бьет фонтаном. Остановить ее практически невозможно». — Фу! — вскричал он и почти театрально отбросил тетрадь. — Ты больной! — Тебе не обязательно представлять все, что там написано. — Я и не признавал твоих литературных талантов! На самом деле, Кокичи не до конца понял, что именно он прочел. Но упоминания частей тела, никак не сочетающихся с ножом и любыми ранениям, хватило для самых неприятных ассоциаций. — Можно обойтись без?.. — Без чего? — ухмыльнулся Шуичи, что показалось Кокичи совсем неприемлемым. — Без убийств? — Без ножей, — Кокичи боязливо скривился и немного прошелся по комнате, стараясь размяться. Но любой поворот шеей — шеей, которая самое уязвимое место — напоминал, как легко может оборваться его жизнь. По ночам он убеждал себя, что не хочет жить. За завтраком напоминал, что готов к смерти в любое время. Но появлялся Шуичи с ножницами или ремнем, которым обхватывал школьные брюки — и у Кокичи останавливалось дыхание, словно костлявая рука подкрадывалась к затылку. Стремясь успокоить или войти в доверие, — вряд ли хотя бы одно было настоящей причиной, — Шуичи оставил блокнот и подошел ближе. Настолько, чтобы видеть глаза Кокичи перед собой особенно четко. — Но это очень надежный способ. Один из самых. Его лицо было слишком невинным, чтобы ему не верить — он словно успокаивал Кокичи, будто уговаривал его лишь на прививку. — Я же тебе помогу, — сколько нескрытого безумия было в этих словах, сколько ужаса, настолько Кокичи их не чувствовал, доверяя спокойному голосу и вкрадчивому взгляду. — Лучше всего перерезать горло. Только теперь Кокичи пришел в себя. Но до сих пор находясь под влиянием невидимого гипноза, он не мог вырваться — хоть его никто и не держал. Ноги стали слишком тяжелыми, чтоб унести его из комнаты. Все, что он мог — стараться не рухнуть на колени. — Я не хочу... в горло, — он сглотнул слишком нервно — горло сразу напомнило себе, сделав угрозу реальнее. Настолько, что та стала осязаема — за нее можно было схватиться руками; за дрожащий кадык и теплую (от близко стоящего Шуичи) шею. Становилось невыносимо жарко. — Тогда можно пробить аорту. От склонившейся вбок головы волосы Шуичи невесомо касались его плеча, будто он лишь дурачился. Его глаза, которым нужно было остекленеть — он же был сумасшедшим? — казались не фальшиво живыми. Но Кокичи едва представлял, о чем с ним говорили. Лишь от неведения он не боялся. — Что это значит? Шуичи улыбался так мягко, что Кокичи был готов накинуться на нож уже сейчас. — Она находится под ключицей. Левой. Сказав это, Шуичи одними костяшками провел по груди, обтянутой его футболкой; впрочем, уже пару дней — не его. Кокичи понял, что аорта — это где-то совсем близко к сердцу, когда под пальцами Сайхары почувствовал, как оно быстро и рвано бьется. Шуичи использовал его вместо справочника по анатомии. — Нужно бить сверху ключицы массивным, большим предметом. Только после этих слов Кокичи скинул с себя его руку.

***

Ночь превратилась в пытку. В просторную комнату с могильным футоном он входил как на Голгофу с порога чувствуя, что окаменевшие ноги подводят, толкая вниз. Он подвинул матрас к стене, чтобы защитить спину от черной, жуткой пустоты, делавшей воздух стеклянным. Казалось, изрезать себе шею его осколками было кошмарно просто. Кокичи натягивал одеяло на голову, но не доверял самому себе — страх наткнуться на нечто ужасное в тугом коконе заставлял его высовывать нос и глаза наружу, проверяя углы. Не находя ничего, он старался заснуть, укрываясь по пояс — тогда обманы таились в ночных кошмарах, вновь заставляя переживать испытанное им днем. Но при солнечном свете, с Сайхарой за спиной, Кокичи не могло быть страшно. Тогда почему он так боялся наткнуться на него в темноте? Лежа Кокичи вжал голову в плечи, будто это могло защитить его от смертельных порезов. В снах, длящихся не более пары секунд, он пугался окровавленных бинтов и вскакивал, сдерживая крик — много криков и слез от усталости: невозможность заснуть и бесила до дрожащих колен, и делала вялым, слабым, бессильным. Он больше не мог дать отпор и не мог себя защитить: борьба с невидимыми ночными монстрами выматывала хуже любой работы. Не сойти с ума — уже достижение; но Кокичи понял: нельзя так думать. И знал: больше нескольких дней он уже не протянет и однажды, в одну из более душных ночей, когда от страха разовьется лихорадка, он в беспамятстве выскочит в окно и непременно разобьется о навесы и машины, переломает все кости, получит непоправимые увечья. У Шуичи горел лишь ночник у изголовья кровати, а сам он с книгой и маской для сна на лбу не понимал, что Кокичи с подушкой матрасом делает в его комнате. — Боюсь спать один, — сказал он без тени стеснения и бросил на пол матрас, будто кидал собачью подстилку. Равнодушие, с которым ему дались эти действия, он несколько минут репетировал перед дверью. — Подожди, ты не можешь спать в моей комнате! — Почему? — Кокичи отвечал небрежно, аккуратно садясь на принесенный футон. Он долго расправлял одеяло и взбивал подушку, будто это были значимые для него вещи. — Потому что это моя комната. Разве нужны другие объяснения? — Я уже спал тут. Шуичи отложил книгу — на обложке красовался перечеркнутый крестом круг — и потратил пару секунд на раздумья. Ему действительно нужно было придумать причины, по которым он мог выгнать уже безмятежно лежащего Кокичи, готового сомкнуть красные глаза. Следы бессонницы на чужом лице заставили Шуичи замяться, но все же сказать: — Я буду переодеваться утром. Шуметь и этим мешать тебе. Эта комната не предназначена для сна на полу — здесь холодный пол. — Это напоминает мне о доме. После таких слов Шуичи совсем замолчал — каждый раз, когда речь шла о жизни Кокичи, его взгляд становился понурым. Будто он чувствовал вину за чужую бедность. — Ты же спал один эти дни? — Ты называешь это «спал»? Тяжелые, темные круги под глазами, измученный вид, неживые глаза — то, что принес с собой Кокичи помимо постели. Выбираясь из комнаты — что далось ему с нечеловеческим трудом, — он разрабатывал план не хуже тех, какие хранит Сайхара в записных книжках. Он решил, что страх перед Шуичи победит только сам Шуичи. Если ночь с ним под боком будет столь же мучительной, что и на расстоянии ванны, то Кокичи сбежит тем же днем — недостаток сна серьезно сказывался на его желании жить; он все больше был готов к своей смерти. — Я уверен, что мне снятся кошмары из-за твоих заскоков. Шуичи успел лишь открыть рот, чтоб возмутиться и вступить в новый ненужный спор, но понял: Кокичи прав. Ведь Кокичи Ома — обычный школьник, никогда не просто не касавшийся мертвых тел, но и, наверно, не смотревший по десять документалок о серийниках в день, не сидевший на форумах об убийцах долгие ночи. Кокичи был иным — тем, кто не заслужил после юности, проведенной в аду (только так Шуичи ее представлял), терпеть то, от чего временами воротит и репортеров, и следователей, и врачей. Только эти мысли заставили Шуичи молча погасить ночник и отвернуться к стене, оставив Кокичи у себя в комнате.