Ультранасилие

Всего одним глазом — его хватило, и слева, будто выше, чем есть, возникла и задержалась фигура, только что бывшая в темной футболке, должно быть, мягкой на ощупь. Шуичи мялся перед раскрытым шкафом — слишком долго для утра, но слишком мало, чтобы Кокичи успел рассмотреть его обнаженную спину. Слушая шуршание вокруг, он крепко жмурился: дрожащие веки выдали бы его, если бы он не зарылся головой в подушку, как испуганный щенок в снег. Но настоящего страха уже не было — от этого тихие шаги Сайхары вокруг казались более вкрадчивыми, охотничьими. Кокичи слышал короткое жужжание замка школьной сумки, шелест выпавших из тетради листов, то, как трясутся карандаши в пенале. Захлопала дверь: Сайхара поминутно выходил и возвращался, будто испытывая терпение Кокичи. Тому уже не хватало воздуха в его странной позе, которая все же отлично прятала ненужный интерес. Еще долго, даже когда с особым усилием закрылась входная дверь (глухой звук прошелся по дому), Кокичи лежал, игнорируя нагревшийся от настырного солнца пол. Он бы предпочел дождливый апрель — серое небо и непогода разгоняют людей с улиц, отчего приятнее смотреть в окно. И тогда, будучи взаперти, он бы чувствовал за собой полное право не покидать дом, прикрываясь боязнью простуды. Но теплый воздух и сухие асфальты манили на улицу — вот только Кокичи не имел никакого желания выходить наружу. Он осторожно сел, ощущая себя улиткой из-за медлительности, которая преследовала каждое его движение. Затекшие мышцы требовалось срочно размять, пока руки не одолела колючая боль. Ругая себя за глупость, он осторожно пробрался в ванную, где холодная вода могла привести его в чувство. Прошедшую ночь он не помнил, потому что спал как убитый. Кто бы подумал, что его сон и правда зависит от наличия Шуичи? Или невидимые магнитные стрелки стремились не туда, когда Кокичи спал в другой комнате... Может, это стресс его измотал, и крепкий сон был неизбежен. Что бы то ни было, Кокичи решил: эксперимент должен быть повторен. Только он пока не придумал, как объявит об этом Сайхаре. Сайхаре, который продолжает ходить на занятия, даже сумку по утрам собирает. А с какой тщательностью! Кокичи обычно клал учебники наугад — школу он рассматривал как ежедневную пытку, которую нужно перенести со стиснутыми зубами, словно простейший удар под ребра. Не желая смотреть на календари, он немного запутался в днях, но понимал: прошло слишком много времени. Если его не начали искать до сих пор — уже никогда не станут. Украдкой он поглядывал новости, пока Шуичи не было дома — (дома? И когда это место успело стать «домом»?), — менял друг за другом новостные каналы, бездушные лица, чересчур яркие картинки. Он видел новости о пропавшей Сайонджи (для Кокичи она не была «пропавшей»), но ни слова о себе, ни единого упоминания школы, название которой он сам чуть не забыл. После уроков, когда время близилось к вечеру, но солнце и не думало пропадать и красить небо в оранжевый, Сайхара донимал его бредовыми идеями, будто поверил в искренность слов Кокичи о готовности принять свою смерть. Он потрошил все ящики, где могли найтись заметки, накопленные за всю жизнь: как и чем травить, как делать оружие, куда бить, чтобы пытать и куда бить, чтобы убить. Наблюдая за его энтузиазмом, Кокичи почти поверил, что действительно готов принять пулю в оба виска, несколько ножей в жизненно важные органы, химические растворы орально и внутривенно. Мелочи в виде еды и воды больше не были достаточно убедительными, чтобы Кокичи слепо и левой рукой — безалаберно — подписывал себе смертный приговор. Но какая-то странная, неприятная, кулаком выворачивающая желудок вещь заставляла его оставаться и смиренно ждать целый день, несколько унылых часов, пока дверной замок не щелкнет по расписанию снова. Самое важное отличие между домом Сайхары и школой, между домом Сайхары и улицей, между домом Сайхары и любым другим местом, где есть ровесники, люди, было в том, что здесь Кокичи, хотя не всегда по своему желанию, но чувствовал себя живым. Его мнение было важно: «Что ты будешь на завтрак?». Его чувства были важны: «Так яд или солнечное сплетение?». О нем заботились: «Если яд, то говори сейчас, потому что его сложно достать». Первая — пока единственная — неделя прошла слишком медленно. Может, из-за того, насколько длинной она показалась Кокичи, он видел себя повзрослевшим за нее больше, чем за несколько последних лет, которые провел в одиночестве словно под куполом, отрезанный от настоящего мира. Лишь одно это чувство держало его, помогало не замечать открытую во двор дверь, где велосипед и невысокий забор были хорошим средством побега. Он снова оказался в комнате Шуичи. Как испуганный, — с рухнувшим сердцем (где-то в пятки, отчего ступни были тяжелыми, а значит и каждый шаг — подвиг). Не понимая, что хочет найти, он сначала воровато оглядывался, будто каждая вещь еще не принадлежала ему — а потом нашел себя на кровати. На смятом, скомканным под ним покрывале, просто лежавший с любимым потолком над головой, с невыносимым чувством безопасности. Вряд ли теперь он мог выйти из дома самостоятельно: не помогли бы и костыли, и коляски. Может, только короткий поводок, намотанный на руку Сайхары, который оставит узкий короткий сред на шее Кокичи. Нет. Лучше уж умереть, чем так думать. Шуичи любезно оставил ему один из своих нетронутых дневников на случай «внезапного озарения», как сам ужасно пошло его назвал. Кокичи сел, согнутый, словно от резкой боли, и начал писать. ТРЕТИЙ ПЛАН САЙХАРЫ ШУИЧИ АНОНИМНЫЙ ЗВОНОК О ЗАЛОЖЕННОЙ БОМБЕ ВНУТРИ ГИТАРНОГО ФУТЛЯРА ПОСРЕДИ АКИХАБАРЫ ЗАСТАВИЛ ОЦЕПИТЬ ГЛАВНУЮ УЛИЦУ, ЧТО НАВЕЛО НЕМАЛО ШУМА СРЕДИ ОБЫЧНЫХ ЕЕ ОБИТАТЕЛЕЙ: ЗАДРОТОВ И ОТАКУ, ТУРИСТОВ И БЕЗРАБОТНЫХ, ОПУЩЕННЫХ ОТБРОСОВ ОБЩЕСТВА. ВСЕХ, КТО ЗАВИСИМ ОТ СОЦ. СЕТЕЙ. БЛАГОДАРЯ ЭТОМУ НОВОСТЬ РАЗЛЕТЕЛАСЬ ПО ВСЕМИРНОЙ ПАУТИНЕ, И ОЖИДАНИЕ ВЗРЫВА НАПОЛНИЛО УМЫ ЮНЫХ ЛЮБИТЕЛЕЙ АНИМЕ. КАКОГО ЖЕ БЫЛО УДИВЛЕНИЕ ПОЛИЦИИ, КОГДА ВМЕСТО БОМБЫ В ФУТЛЯРЕ НАШЛОСЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ТЕЛО. ЧТОБЫ УСПОКОИТЬ ОБЩЕСТВЕННОСТЬ, ИМ ПРИШЛОСЬ РАССКАЗАТЬ О СВОЕЙ НАХОДКЕ. ОБЩЕСТВЕННОСТЬ ВЗБУНТОВАЛАСЬ. КТО МОГ ТАК ЖЕСТОКО ПОШУТИТЬ, ИСПОЛЬЗУЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ТРУП? УБИЙЦА ДОЛЖЕН БЫТЬ НАКАЗАН. ПО КАМЕРАМ С ГЛАВНОЙ УЛИЦЫ БЫЛА СДЕЛАНА ПОПЫТКА УСТАНОВИТЬ ЛИЧНОСТЬ ЧЕЛОВЕКА, ОСТАВИВШЕГО ФУТЛЯР. ЭТО БЫЛО СЛОЖНО, ВЕДЬ АКИХАБАРА ЕЖЕДНЕВНО СОБИРАЕТ ТОЛПЫ ЛЮДЕЙ... СТРАННЫЙ СИЛУЭТ, ОБЛАЧЕННЫЙ ВО ВСЕ ЧЕРНОЕ, НЕ ПОДДАВАЛСЯ ИДЕНТИФИКАЦИИ. НЕЗАМЕТНО ОБРОНИВ ФУТЛЯР, ОН СКРЫЛСЯ СРЕДИ РАЙОНОВ, ЛИШЕННЫХ ВИДЕОНАБЛЮДЕНИЯ. И ТАКИЕ ЕСТЬ В ТОКИО! ПОПЫТКА ОПРЕДЕЛИТЬ, ОТКУДА БЫЛ СДЕЛАН АНОНИМНЫЙ ЗВОНОК (ГОЛОС ЗВОНИВШЕГО, КСТАТИ, БЫЛ ИЗМЕНЕН КАКОЙ-ТО СЛОЖНОЙ ПРОГРАММОЙ), ТОЖЕ БЫЛА ПРОВАЛЬНА. ВЕДЬ ОН БЫЛ СОВЕРШЕН С УКРАДЕННОГО, КАК ПОЗЖЕ ВЫЯСНИЛОСЬ, МОБИЛЬНИКА НА ДРУГОМ КОНЦЕ ГОРОДА — МЕСТОПОЛОЖЕНИЕ СВЯЗЕВОЙ ВЫШКИ НИ О ЧЕМ НЕ ГОВОРИЛО! УДАЛОСЬ УСТАНОВИТЬ ЛИЧНОСТЬ ТРУПА. ЭТО БЫЛ ОМА КОКИЧИ, СИРОТА... БЕСЧЕЛОВЕЧНОСТЬ ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПОРОДИЛА ОГРОМНЫЙ СКАНДАЛ! ОБЩЕСТВЕННОСТЬ ТРЕБОВАЛА ПРОВЕРИТЬ ШКОЛУ, ВЕДЬ ВСЕ ЗНАЮТ, НАСКОЛЬКО ЖЕСТОКИМИ МОГУТ БЫТЬ ДЕТИ, КОТОРЫЕ ВЫРОСЛИ БЕЗ СЕМЬИ. НО... ВПЕРВЫЕ ПОЯВИВШИЙСЯ НА ДЕТЕКТИВНОЙ АРЕНЕ СЛЕДОВАТЕЛЬ САЙХАРА ШУИЧИ ПОСОВЕТОВАЛ НЕ ТОРОПИТЬСЯ. Как Сайхара будет справляться с этим — не тот вопрос, которым хотел заняться Кокичи. Исписав ручку до момента, когда конец стержня бессмысленно царапал листок, он устало вывалился из комнаты, запнувшись на пороге и упав, как того требовала бесконечная слабость.

***

Одеяло в руках Шуичи напоминало тряпку на бельевой веревке, гонимую ветром. Зачем он его так тщательно отряхивал, понять было трудно. Избавлялся ли он от невидимой пыли или просто хотел занять тревожные руки? — Я не понимаю тебя. Все же было нормально? — Не было. — Почему ты сразу не сказал? Есть еще комната родителей. У Кокичи глаза полезли на лоб и не хотели оттуда слезать. — Чтобы я спал там, где тебя зачали? — Я же поменяю белье! Будто бы это на что-то влияло: Кокичи боялся касаться даже матраса, на котором могли когда-либо кувыркаться два голых, беззастенчивых тела (а может и больше). Одна мысль об этом заставляла его высовывать наружу язык и корчиться в рвотном позыве. — Не драматизируй. — Мне прекрасно спится на полу твоей комнаты. Кровать Шуичи, убранная им несколько раз за вечер, уже могла называться новой — он все время снимал и надевал простынь, выворачивал наволочки подушек. Кроме того, неумело отвечая Кокичи, он выравнивал по линии стола стулья и поворачивал кресло прямо к стене, перебирал книги и задвигал их на полки так же, как они стояли до этого. Когда мебель приобрела товарный вид, он позволил себе успокоиться. — Мне некомфортно знать, что под моими ногами кто-то валяется. Я же могу наступить на тебя не нарочно. — И что? Я от этого не умру. Они замолчали, вдруг найдя новый смысл у сказанного. — Да-да, я так легко не умру. Это будет лишним телодвижением. — А как ты дома спал? — не выдержал наконец Шуичи, едва удерживая ненужные крики. — Дом — это же другое совсем. В комнате снова стало тоскливо, словно она опустела. Казалось, слова Кокичи подействовали: лицо у Шуичи стало будто понимающим, и он закивал, соглашаясь с чем-то. — Значит, тебе одиноко? «Причем тут одиночество, если я вижу кошмары?» — не понимал Кокичи, но согласился — если это было надежным способом остаться у ног Сайхары, этим надо было воспользоваться. — Мне и дома одиноко, — не соврал он. — Раз мы уже все решили... — начал он, жестом прерывая возмущение Шуичи, — как тебе мой план? Сразу после школы, лишь услышав, что Кокичи что-то придумал, Шуичи, не разуваясь и не вымыв руки, побежал наверх забирать блокнот, уединяться с ним в зале. После прочтения он не казался слишком воодушевленным. — Там слишком мало меня... — протянул было он, но Кокичи его прервал: — Я сделал это специально! Часть про себя ты придумаешь сам. Глубоко задумавшись, Шуичи сел в кресло и сильно нахмурился, подперев голову кулаком. Вся его поза выражала как бы согласие с планом, но не скрывала сомнений. — Довольно оригинально, конечно, но ведь полиция может соврать, что в футляре просто ничего не было. — Но ведь может и не соврать? — предположил Кокичи, начиная веселиться. Серьезное лицо Шуичи сразу остановило его. — Мне не нужно никаких «может». Мне нужен настоящий результат. — Ты слишком придирчив. Некоторое время они провели в тишине: Кокичи в собственных мыслях, Шуичи — за домашней работой. Словно они были старыми друзьями, которым было уютно вдвоем даже без разговоров. На деле же они были слишком заняты и раздражены, чтобы краснеть и смущаться. Локоть Шуичи дергался слишком долго, пока тот не бросил ручку, будто стараясь забыть боль от натертой мозоли на пальце. Громкий стук заставил Кокичи, притворявшегося, что ничего не видел, подать голос, а Шуичи вынудил развернуться — сделать очередную попытку объясниться. — Я не могу спать на кровати, пока кто-то спит на полу. Это неправильно. Если бы мы оба спали на футонах — было бы хорошо. Но тут не хватит места. — Не вижу проблемы. Я же буду спать на матрасе, а не на ковре. — Это покажет меня как плохого хозяина. Общаясь с Шуичи, Кокичи отработал легкость, с которой теперь легко закатывал глаза и прилично долго держал наружу белки — столько, чтобы их можно было без труда заметить. — Ты вырубил меня, притащил насильно в дом, пару раз запирал в комнате... Это, значит, черты японского традиционного гостеприимства? — Это были вынужденные меры! Последнее, что я хочу — показаться грубым и неуважительным. Мы не можем спать в одной комнате настолько по-разному. — Я не буду спать в другом месте. — Тогда ты будешь спать со мной. — Без проблем, — с этими словами Кокичи вышел, оставив конец фразы где-то за дверью: Шуичи мог расслышать его, только побежав следом. Если Шуичи стеснялся переодеваться перед ним, это бы легко прощалось и игнорировалось. Но он просто предложил лечь рядом и спать под одним одеялом (под одним же?), словно старым супругам. Кокичи, не замечая того, спрятался в ванной комнате. Здесь была и его новая зубная щетка, и общая на двоих паста, и личное полотенце, которое Шуичи отдал ему до конца жизни. Был глубокий вечер.

***

— Вот подушка, вот одеяло. Надеюсь, ты не пинаешься во сне. — Я думал, разные одеяла покажут тебя плохим хозяином. Вдруг мое менее теплое? Шуичи отвел злой, но смущенный взгляд. — И я не пинаюсь. — Это хорошо, потому что я пинаюсь. Не делай такие глаза, это шутка! Не переносивший плохих шуток Кокичи отвернулся — и почти носом уперся в стену, которая была чересчур близко: от этого картинка перед глазами рассеивалась. Шуичи потребовал освободить ему место на краю, чтобы утром ему не пришлось перелезать через Кокичи. — Если тебе неловко, мы можем лечь валетом. — Я не хочу нюхать твои ноги. — Ты до них не дотянешься. Кокичи до сих пор не чувствовал ничего за спиной — ни тепла, ни чужого веса. До сих пор Шуичи стоял рядом, но не решался лечь, возможно, перебирая одеяло. Сам Кокичи натянул свое сразу до носа. — Эта кровать не рассчитана на двоих, — сказал Шуичи перед тем, как выключил свет и лег рядом. Они невольно касались друг друга плечами, из-за чего каждому пришлось отвернуться, согнуться и затаить дыхание. Только Кокичи смог пробыть в этой позе достаточно долго — достаточно долго, чтобы Шуичи рядом заснул и развернулся к нему, вместе с ровным дыханием принеся бессонную ночь.