Ультранасилие

Кокичи хотел стиснуть веки, как намордник сжимает пасть. Он убедил себя, что через закрытые глаза не доберется до запаха. Подросткового, но взрослого, неприятного от чуждости, но желанного, может, не один год. Спать рядом с Шуичи было невыносимо. Хотелось распахнуть окно и то ли прыгнуть в него, то ли долго стоять, высунув наружу голову, стараясь прийти в себя. Глаза удалось открыть подмигивая: сначала один, затем второй. Словно Кокичи боялся наткнуться в темноте на что-то, кроме спокойного, недвижимого лица Шуичи, дыхание которого различалось только по поднесенному к носу запястью. Кокичи сразу отдернул руку. Ему было достаточно пары секунд; он лишь хотел убедиться, что Сайхара еще живой. Повернувшись к нему, Шуичи больше не пытался сместиться к краю, чуть не падая на пол, не сжимался и сворачивался подобно коту. Из-за этого между ним и Кокичи оставалось совсем мало места — не оставалось вовсе, если говорить откровенно. Кокичи еще мог пытаться прильнуть к стене, едва не залезая по ней к потолку, но это были слишком большие жертвы ради одного не-прикосновения. Ничего страшного, если они снова коснутся друг друга плечами. Все будет в порядке, если Шуичи случайно положит на него руку — только, к сожалению, не положил. Оставался лишь странный запах незнакомого, будто совсем не спящего тела. Он был не для изысканных описаний на этикетках, его нельзя было превратить в жидкость и разлить по флаконам. Его даже было трудно описать — он позволял себя лишь почувствовать невесомым касанием пальцев. Но Кокичи отдергивал руку, едва ловил себя за новой попыткой подобраться к Шуичи ближе. Желание было столь невыносимым, что он предпочел бы ночь в бреду и кошмарах в гостевой комнате, лишь бы не сумасшедший, манящий к себе невидимый запах, не достигающий носа, но убеждающий, что он точно есть — стоит лишь прильнуть к открытой шее, к лицу, скрытому синими волосами. Как это часто бывало в доме Сайхары, Кокичи заснул под утро. Он проснулся, одолев головную боль, обнаружив простынь рядом измятой и еще теплой. Не зная, зачем трогает ее, он прислушался к шуму воды где-то в доме. Пока Шуичи был в душе, Кокичи успел притвориться спящим, наобниматься с остывающей от чужой головы подушкой, отвернуться к стене, словно так и надо было — и по-настоящему заснуть, пропустив смену футболки на плотную белую рубашку, пижамных штанов на брюки, которые пытались скрыть худобу Сайхары. Не увидев, как пару минут Шуичи возился с галстуком, возможно, нуждаясь в помощи. Хотя Кокичи и сам не умел их завязывать. В полдень он заставил себя подняться. Ни прохладная вода, ни напитки из холодильника не могли остудить его пылающее лицо. С каждым шагом, отделявшим его от комнаты, он все точнее вспоминал каждое случайное движение Шуичи во сне, а с ними и каждую свою реакцию. Находясь в одиночестве в доме, он не мог перестать думать, что несуществующая толпа сплетников тычет в него невидимыми пальцами, угрожая рассказать Сайхаре все, что Кокичи делал ночью (то есть просто смотрел), и все, о чем Кокичи думал (то есть ни о чем: застыл, как завороженный). Бродя по комнатам, он угадывал каждое присутствие Шуичи в них. От узкой прачечной, где ежедневно пополнялась бельевая корзина, прямо по коридору в гостиную с шнуром от телевизора, выдернутым из розетки — Шуичи уже не мог терпеть одинаково радостную картинку. На кухне небрежно убранная посуда от спешного завтрака, в ванной — забытая на раковине зубная щетка. Кокичи без колебаний ее подобрал — поспешил убрать в подставку, пока не наделал глупостей. На саму комнату — главную комнату, центр его страданий — он повесил невидимый замок. Даже случайно проходя мимо двери он содрогался от нагретой, приятной боли в солнечном сплетении — там, куда всего день назад Шуичи планировал воткнуть нож. Почему его звали солнечным, он понимал слабо. Лишь остывающий мозг подсказывал — неверно, — что это из-за тепла, которое проходится по телу, стоит ему вспомнить мирное дыхание Шуичи под боком. То было от безысходности: именно Шуичи, потому что никого больше нет рядом. Так Кокичи решил, беспечно, в очередной раз, проходя мимо полок зала с маленькими скульптурами, статуэтками из сувенирных ларьков известных и скрытых стран, в которых он никогда бы не смог побывать. Он отправил мысли в полет, играя ими, выдумывая самые странные события, которые могли теперь произойти — Кокичи верил, что это может его избавить от разных дурных идей. Когда вечер, такой же душный, как и месяц назад, попытался забрать солнце, Сайхара наконец появился на пороге своего дома. На его лице нельзя было уловить и тени робости, которой теперь стоило преследовать его. Непривычно быстро оказавшись в гостиной, вертя кепку, но не надевая ее, он начал говорить с Кокичи: небыстро, но много, ни о чем и не требуя ответа. Вот только с каждым словом Кокичи вжимался в диван сильнее и мечтал совсем в нем пропасть. Шуичи пришлось повозиться с розеткой, включить телевизор обратно — возможно, чтобы заполнить фон шумом, будто они не были наедине. Переключив несколько каналов, он обронил, как случайно, смертельный для Кокичи вопрос: — Ты хорошо сегодня спал? Одно неверное слово, и он догадается, что по правде делал Кокичи — так Кокичи решил и молчал больше минуты, стараясь избавиться от кома в горле. — Да. И вдруг лицо Шуичи стало сумасшедше мягким: он позволил себе улыбнуться не безумно, а с ушедшим сочувствием, довольством от хорошо выполненной работы. Но это означало одно: сегодня Кокичи тоже может лечь рядом. Что не должно было случаться — но от чего было невозможно отказаться. Это была ошибочная необходимость; Кокичи верил, что не выдержит и дня, не касаясь случайно руки другого человека.

***

— Ты подумал над планом? — спросил Шуичи беззаботно, ставя на котацу коробку. Под картонной крышкой нашлось на менее дюжины ярко-розовых пухлых пончиков. — Конфискация. Помнишь случай с карантином? Он не должен повториться. — Ты типа был дежурным? — Непросто объяснить, — Шуичи потер затылок. — Асахина сама отдала их. Пусть и с печальными собачьими глазами. — Собачьими? — спросил недовольно Кокичи, игнорируя мясляный клубничный запах. — Ты часто людей с животными сравниваешь? Губы Шуичи изогнулись в странной, некрасивой усмешке. Он присел напротив, пряча ноги под свисающее одеяло. — Зачем ты придираешься к моим словам? Кокичи только заметил, что раздражается от каждого взгляда, от каждого раза, когда Шуичи открывает рот. Это нельзя было сравнить с навязчивыми мыслями о предстоящей ночи, которые крутились у него в голове. Он не понимал своей грубости; почти настала ночь, а он до сих пор не сказал Шуичи ничего доброго или незлого. — Извини меня, — сумел выдавить он. — Не надо передо мной извиняться. Ведь Шуичи тоже не был с ним дружелюбным. В напряжении, от которого немели конечности, они сидели перед друг другом одинаково раздраженные, хмурые непонятно из-за чего. Кокичи чувствовал, как затекают руки, пока он пытается вытерпеть тяжелый взгляд. — Мы не должны ссориться, если спим в одной кровати. Они словно были знакомы давно, чтоб об этом шутить: два тихих смешка прозвучали в пустой комнате. Шуичи поднялся — неторопливо, измеряя движения в воздухе, чтоб не наделать лишнего — и сказал, что непременно вернется, когда переоденется. Наблюдая, как он удаляется по лестнице, Кокичи знал, что эта деталь не была брошена случайно.