Ультранасилие

В свой первый на неделе, субботний выходной Шуичи валялся, не размыкая глаз, дольше, чем Кокичи мог вытерпеть, дыша как бы в себя — чтобы не было слышно отрывистых мелких глотков воздуха через разомкнутые губы. Только имитируя отдышку он справлялся с главным пунктом дурацких условий, которые позволяли им лежать в одной кровати. Эти правила не были нигде высечены, и следовать им было не обязательно; но тогда странная симпатия Кокичи стала бы слишком очевидной. Ему и так было сложно держать при себе руки, когда Шуичи, не зная того, разворачивался к нему в необычайно крепком сне. Спадающая длинная челка почти умоляла ее поправить, будто могла разбудить Шуичи в любой момент, щекоча нос. Казалось, если начать гладить его по голове, он непременно будет ластиться. Как бы тепло эти мысли не отзывались внутри Кокичи, он не мог позволить ни одной из них стать чем-то большим, чем пылким, хоть и навязчивым желанием. Растянувшись на постели, Шуичи перевернулся на живот и растерянно, как всегда выглядят движения спросонья, не отнимая от подушки обращенного к ней лица, почесал затылок и опустил руку, словно совсем выдохся и устал. Лежавший на боку Кокичи наблюдал за ним, забывая моргать. Он думал, что если бы в этот момент Шуичи поднялся и заметил завороженный взгляд, то непременно бы отскочил, прикрываясь одеялом, как пойманная на выходе из душа девушка. Момент пробуждения, настолько неспешного и ласкового — с худыми руками и мягкой подушкой, — казался ему слишком интимным. Недавно вошедшее на небо солнце не спешило забирать лучи, гревшие пол и постель. Чувствовалось: если неосторожно махнуть рукой, отвесив пощечину воздуху, то он рассечется густо и волнами подобно воде. Утопая в неизвестном ему чувстве, Кокичи наконец закрыл глаза и позволил голове упасть, прижавшись к матрасу — ночью, как завелось, он был лишен сна и нашел на него силы ко времени, когда нужно вставать и плестись в ванную. Но сновидения, реалистичные из-за всплывающих в мыслях событий — очень правдоподобных, — не давали ему отключиться и спасительным утром, когда лень смешивалась с редкими настойчивыми следами пыли, видимыми из-за света. В такие моменты лучше всего, найдя рядом другого человека, прижаться к его груди и оставить голову на чужом плече, а мысли — где-нибудь далеко. Может, поэтому Шуичи спешил подняться. Торопливость в его движениях угадывалась по тому, как резко на простыни вместо него осталась одна длинная, нежная из-за светлой ткани вмятина, на глазах Кокичи становящаяся ровной полоской, стыдливо прячущей, что на ней когда-то лежало слабое из-за сна тело Шуичи вышел — не только, чтобы тратить воду в душевой, наверняка расточительно долго стоя под ней (в дверном проеме он исчезал, заставляя себя переставлять ступни, словно те были из стали), но и чтобы дать время Кокичи переодеться. На стуле, маскируясь под смятый бумажный шарик, комом лежала его одежда, в которой он проходил неделю. Минувшим вечером, пока Кокичи изводился в одиночестве, (репетируя, как будет пытаться не смотреть на Сайхару и не дышать громко), сам Шуичи прошмыгнул в комнату слишком быстро, чтоб не расплыться полоской, но сразу нашелся у шкафа, откуда доставал новый набор одежды. Третий. Кокичи никогда так часто не обновлял гардероб. — Это моя старая пижама. Не хочу, чтобы в моей кровати ты спал в одежде, в которой ешь и ходишь на улицу. Кокичи не ходил на улицу и на свой футон ложился, не раздеваясь. Но одна мысль о том, чья это пижама, заставляла сначала его лицо гореть и прятаться, скорее меняя футболку на хлопковую рубашку с висящими рукавами, а после быстро забираться под одеяло, утыкаться носом в проем между стеной и кроватью, который едва мог вместить хотя бы комара. Так повторилось и через сутки, спустя субботу, которую Шуичи просидел с блокнотом и учебником биологии (он же и так знает все, что еще ему надо? Кокичи не понимал, что приятного можно найти в анатомическом театре, открывающемся на красных страницах). Они бы опять засыпали порознь, если бы Шуичи, не оставив в комнате включенным лишь напольный светильник у кровати (он любил портить глаза в тусклом свете, обкладываясь книгами), не тронул терявшегося в одеяле Кокичи за плечо. Как выяснилось удивленным взглядом, абсолютно намеренно. Теплую руку хотелось либо скорее скинуть, либо за нее притянуть ближе и остальное тело. Кокичи решил, что сходит с ума — не понимал, почему. Может, из-за веселых вечерних глаз, которые Шуичи использовал, чтобы начать беседу. Может, из-за того, что не мог переключиться ни на что больше. — Как у тебя дела? — спросил он, откидываясь рядом на спину и отправляя взгляд потолок — не из-за какой-то стеснительности, которая теперь казалась надуманной, а из-за обыкновенный измотаности, после которой было сложно фокусироваться даже на собственных пальцах. Несколько ночей рядом необъяснимо сблизили их, будто во сне, без их ведома, дружеские отношения развивались сами, как какой-нибудь пассивный навык — вроде того, как развивается быстрое чтение от большого количества книг. Кокичи лениво отвечал, что все нормально, стараясь тянуть слова, ведь и сам соображал медленно. Мысли тянулись вязко и распадались, отчего казалось, что голову кружит от каждой подобной отколовшейся от другой идеи. Стараясь взять себя в руки, он не мог перестать вспоминать чужую ладонь на своем плече, которое будто бы до сих пор горело и требовало коснуться его обратно. — Слушай, тебе здесь не скучно? — Мы уже говорили об этом. — Я не помню, что ты мне ответил. За тяжелым вздохом Кокичи попытался скрыть то, с каким рвением поворачивался к Шуичи, зрачки которого перемещались туда-сюда подобно назойливой мухе. Кокичи даже сам посмотрел на потолок, не понимая, что там может быть интересного. И так и не понял. — Мне нормально. Это лучше, чем то, что у меня было. — Все было так плохо? Для Кокичи плохо — это черная полоса. Свою же жизнь он описывал как серую, мутную пленку, запачканное стекло — прочими унылыми вещами, которые могут лишь навести тоску. — Не плохо, но и не хорошо. Его никогда не пытались разговорить: со временем он научился погружаться в звуконепроницаемый футляр, где достаточно было треска цикад и редкого уныния ветра, который почти не пробивался через вплотную заставленную домами улицу. Но осторожные слова Шуичи незаметно вытаскивали из него что-то, неизвестное ему самому. — Ничего, что я об этом спрашиваю? — Шуичи перевернулся и подмял под себя подушку, уставившись на Кокичи совсем большими и честными глазами. С непривычки хотелось спрятаться, прижать к лицу ладони и не отрывать их даже из цепкой хватки. Одна лишь редкость, с которой случалось подобное — что-то человеческое — заставило Кокичи побороть себя и найти силы для ответа: неуверенно мотнуть головой. Он считал, что может надоесть в любой момент. — А тебе как живется без друзей? — Есть люди, с которыми я общаюсь, — беззаботно отозвался Шуичи, — мне хватает. Я не любитель постоянных компаний. Сомневаясь, Кокичи все же спросил, почему. Недолго думая, задержав взгляд где-то у шеи Кокичи (отчего тот смутился и чуть не съежился), Шуичи ответил, немного щурясь —вряд ли от неяркого света, скорее, просто становясь сонным. — Однажды мне не повезло встреться с одним странным парнем. Это произошло в префектуре Мияги, в туристической деревне, где живет много лис. Этот тип, разодетый как мистик-шарлатан, увязался за мной со своими хомяками... — Хомяками? — не выдержал и прервал его Кокичи. Но это лишь развеселило Сайхару, который улыбался то ли воспоминаниям, то ли растерянному лицу перед собой. — Да, они бегали по его плечам. Слушать его было мучением... Манеру речи он, должно быть, позаимствовал из выдуманных гримуаров. В общем, я не знаю, почему он пристал ко мне: может, я выглядел слишком мрачно, и он принял меня за своего. Или из-за того, что там больше не было наших ровесников, а остальные посетители вышли оказались слишком шумными и всех пугали... Кокичи побоялся себе это представить. — Это была весна? — Да, сакура цвела во всю. — Алкаши повылезали. Он хихикнул и обратил к Шуичи голову в неприлично дружеском жесте. Их зрачки оказалось совсем рядом, чтобы каждый заметил, как радужка на чужом глазу пропадает под разрастающейся темной точкой. То, должно быть, происходило из-за усталости. — Точно! Наверно, в этом и было дело... — Шуичи глубоко задумался и потер подбородок привычным движением — каждое из них Кокичи знал наизусть. — Может, из тебя бы вышел неплохой следователь... — Дальше что? — перебил Кокичи, не видящий логической связи в его словах. — Этот парень нес столько бреда, сколько я в жизни не слышал. Даже в детективных дорамах. Но одну вещь хорошо запомнил. Он сказал что-то вроде... «Все, что умеет говорить, однажды предаст тебя». Это хорошо объясняет многие вещи в моей жизни. Вот так, лежа рядом, словно оказавшись на приятельской ночевке, постепенно открываясь друг другу, легко было забыть, кто и как оказался здесь. Под негромкие рассказы Шуичи, медленно засыпая, Кокичи и думать не хотел про отрезанные головы, машины с тонированными стеклами для похищений, чехлы для инструментов и полицейские сигналки, которые ежедневно боялся встретить напротив дома. Он казался себе совсем чистым: от недавно вымытых волос (которые теперь должны пахнуть арганой) до того, как нежно ложилась одежда на обнаженную белую кожу под ней. Даже верхние пуговицы, которые он не застегивал, треугольником открывали грудь на шее настолько пристойно, насколько в храмах могли скрывать ноги длинные юбки. Но эта смесь из запахов дорогого мыла, мятной зубной пасты и проветренной комнаты заслоняла картинку перед глазами почти ощутимой физически белой дымкой, словно распыленным ладаном. Через хлопковую наволочку он погружался в лишенный ярких образов, громких звуков и резких желаний сон. И только короткой вспышкой под закрытыми веками он отличил чью-то руку, погасившую свет — а после почувствовал, как она же убрала ему челку за ухо.