Ультранасилие

«С утра заедешь на автомобиле с тонировкой» Порез на собаке

Тормозить он до сих пор не умел — из-за этого Кокичи с соседнего сидения полетел колеями в бардачок. Семейное барахло вроде фоток и пустых сигаретных пачек высыпалось ему под ноги. И в темноте могло бы быть ни черта не видно, если бы не высокие тощие столбы с похожими издалека на одуванчики точками света. Шуичи все-таки привез его в цивильный район: здесь не могли допустить преступной темноты, в которой орудуют карманники и прочие мошенники. — Не стоило тащить меня с собой. — Нужно было просто пристегнуться, — ответил Шуичи, легко избавившись от ремня. Кокичи случайно поймал его взгляд на своих ногах — да, они были в старых брюках Сайхары, да, он только что больно ударился. Но дырки на коленях не могли появиться так легко, не стоило пялиться. — И тебе нужно выйти из дома, а то подхватишь клаустрофобию. Кокичи тяжело мотнул головой, пытаясь скрыть улыбку за волосами. Выпотрошив столько учебников о человеческом теле, Сайхара до сих пор не знал ни природы вирусных болезней, ни значение слова клаустрофобия. Он был безнадежен в попытке поставить сигнализацию, бессмысленно тыкая по ключу — словно то была игрушка-антистресс, которую можно свободно ломать. Сегодня Сайхара надел любимую мрачную кепку, которая в дуэте с яркой толстовкой превращала его в извращенца, прыгающего на жертв из кустов. Кокичи он одел лучше, пожертвовав для прохладного вечера куртку, которую нужно было закатывать в рукавах. Так его плечи казались накаченнее — для слепых или тех, кто никогда не видел мускулы. Телу она была так же приятна, как и любая другая шмотка Сайхары — и стоила, наверно, так же дорого, как и дом Кокичи, который простаивал в одиночестве где-то, возможно, на другом конце города. Осмотревшись вокруг, Кокичи понял, что никогда не был в этой части Токио. Как и много где, но улицы, мимо которых он ходил, всегда были похожи: раменные лавки, маленькие магазины, грязные стекла прилавков и хмурые продавцы. Книжный же магазин, перед которым он стоял с Шуичи, был больше целого торгового ряда, который Кокичи мог наблюдать раньше из своего окна. — Я могу посидеть в машине. — Ты забудешь, как выглядят люди. — Но я вижу тебя каждый день. И опять, снова, в очередной раз он захотел откусить себе язык, чтобы не говорить ничего больше — даже если Сайхара ничего не понял, для Кокичи это значило: «Мне достаточно тебя одного». Неумолимо темнело. Оставалось мало времени до закрытия, хотя у каждой полки с товаром нашелся хотя бы один покупатель. Это было видно через огромные окна, которыми был обит магазин, словно стеклянными стенами. Шуичи подтолкнул его ко входу — достаточно грубо, чтоб обидеться, но и ладони на спине было достаточно, чтобы простить. Узкие проходы между стендами превращали пространство в лабиринт, в котором не потеряться помогали одни таблички под потолком, указывающее, куда нужно идти домохозяйкам за поваренными книгами, куда — взрослым женщинам за романами про богатых вампиров, куда — неуверенным работникам офисов за мотивирующими книгами. — Я за тобой не потащусь туда, — сказал Кокичи, заметив, как Сайхара пропадает за поворотом на пути к разделу Здоровье. Там хранились целые сборники, где между строчек о помощи пострадавшим можно было найти целые руководства по убийствам. — Тогда оставайся здесь, — безразлично ответил Шуичи. — Может, захочешь что-нибудь. Скажешь потом. — И исчез между огромными медицинскими справочниками и брошюрами псевдоцелителей. Кокичи долго не позволял себе отпустить прикусанную губу. Не хватало устроить скандал, мешая уставшим покупателям и сотрудникам: неделя лишь началась. Но и терпеть обращение, при котором Кокичи был словно на попечении у Сайхары, он не имел желание и с трудом удержал себя оттого, чтобы выйти из магазина и отправиться разыскивать станцию метро, где по указателям на стенах он легко доберется домой. Чтоб избежать повторных смущающих реплик Сайхары, который в своем предложении, видимо, не видел ничего неправильного, Кокичи нужно было лишь принять скучающий вид недалеко у дверей, показывая, как ему не терпится покинуть магазин. Настенные часы, усмехаясь, показали, что дулся Кокичи лишь две минуты. Не вытерпев, развязав себе руки почти что буквально — перестав их насильно держать недовольно скрещенными, он отправился к указателю на лестнице. До сих пор Кокичи не был в многоэтажных книжных — он лишь слышал про огромные залы, целиком посвященные только манге. Не будучи любителем аниме или хотя бы простых комиксов, он не стремился проверять эти слухи. Даже если подобные магазины стояли в одной остановке от него, он не изменял привычным маршрутам — не видел смысла дразнить себя, когда денег все равно нет. А при жизни в приюте не было и речи о шоппинге после школы. И все же, не являясь поклонником ни поэзии, ни романов, он остановился у стеллажа с мангой. Скользя одними глазами, ни в коем случае ничего не трогая, с верхней до нижней полки по корешкам, расставленным в алфавитном порядке, он заметил ту вещь, которая, как магнит, притянула сначала его пальцы, а затем заставила достать себя и сжать достаточно крепко, как добычу, полученную хитростью или в схватке. Предпоследний, если верить чутью, выпуск его любимой манги, на этот раз обмотанной прозрачной пленкой — наверняка из-за кровавых сцен, от которых будет тошнить (как было во всеми любимом третьем томе). «Смерть в Киото» — три красных слова на темной обложке, чтобы сердце пропустило удар и застыло. Застыло бы наверняка, если бы не грустный голос под ухом: — Печально, что это последний выпуск. — Последний? Чья-то рука легла ему на плечо и притянула к себе, как старого друга. Но он не мог знать, кому принадлежали эти пальцы в бесчисленных кольцах. — Последний, точно последний. Тагаа Ксирити писала об этом в прошлом томе. Неужели ты не читаешь экстры? Бесцеремонная — другим словом нельзя было описать эту ладонь, эту хватку, от которой кости плеча грозились заныть и треснуть. Кокичи еле смог, почти свернув себе позвоночник, вывернуться и отскочить в сторону. Хоть парень перед ним и выглядел виноватым, но улыбался. А сходство с каким-нибудь сорняком из-за зеленых волос убивало любую опасность. Кокичи, способный лишь тайком воровато листать мангу у прилавка, никак не мог добраться до экстр. Одна мысль том, что в его руках — последний том истории, пару месяцев бывшей единственным, что помогало ему просыпаться, заставляла его сердце колотиться, словно прямо сейчас он признавался в любви. — Я тоже люблю эту мангу, но не стоит с ней так обниматься, — улыбнулся парень, из-за которого Кокичи и «обнимался с мангой». Вырвавшись из-под чужой руки, он инстинктивно сжался и смял то, что держал. Значит, сердце все-таки стучало от испуга? — Прости! Прости! — руки в молящем жесте, позволявшем лучше рассмотреть кольца, напомнили ему Шуичи. Но в голосе неизвестного парня было больше смеха — Кокичи был правда готов простить его. — Я редко кидаюсь не людей, но Тагаа Ксирити мешает мне держать себя в руках. С ума схожу, когда вижу тех, кому она нравится. — Я только эту мангу читал, — тихо пробубнил Кокичи, ругая себя за застенчивость. Ту, которая преследовала его всю жизнь, когда он должен был говорить с красивыми людьми (Шуичи, пожалуй, был исключением — но исключением из многих случаев, поэтому Кокичи решил не думать о нем сейчас, в разговоре с нормальным человеком). И особенно с людьми дружелюбными — таких было мало, и они превращали Кокичи в опасливого зверька, для которого подвиг — связать пару слов. — Ты многое потерял! — не унимался странный парень и продолжал улыбаться, говорить с Кокичи, вести дружескую беседу у стеллажа с мангой — может, ему стоило рассказать историю о своем сиротстве, чтоб отпугнуть? Обычно вместо Кокичи это делала его форма с легко узнаваемой эмблемой — единственным, что могло выделить его в толпе таких же облаченных в серый школьников. Но этого парня, кажется, его ровесника, можно было бы отличить от других и в тюремной робе. Особенно, если кидаться на незнакомцев — его обычное поведение. — Как тебя зовут? Грустно подумав, что это психологический трюк, располагающий к себе людей, Кокичи выдавил свое имя: — Ома Кокичи. — Хорошо, Кокичи. Я Рантаро. — Рука Рантаро едва не свалила на них длинную стопку комиксов, но он сумел удержать равновесие и выхватить какой-то томик. — Я Рантаро, и я хочу показать тебе свою любимую мангу Тагаы Ксирити, автора «Смерти в Киото», — прежде, чем Кокичи успел прочесть название, Рантаро сказал, — «Шестнадцать негритят». — Про черных? — Я тоже так думал, — засмеялся Рантаро, — но она про японских школьников, которых отправили на необитаемый остров убивать друг друга. Через смех, казалось, необходимый Рантаро вместо дыхания, до Кокичи долетали обрывки сюжета — и вот он нашел «Шестнадцать негритят» у себя, поверх последнего тома «Смерти в Киото». Оставалось пойти на кассу, как порядочному человеку, расплатиться, отказаться от пакета (если предложат), и, возможно, списаться с Рантаро по интернету — это было бы идеальным завершением вечера. Тот болтал столько, что Кокичи не успевал вставить свое молчание — и за это был благодарен. Сайхара оказался прав: Кокичи истосковался по общению. — Не подумай, что я сумасшедший и ко всем людям липну, когда вижу их в книжных... — Рантаро чередовал рассказ о сюжете с оправданиями, извинениями: даже румянец, ложившийся на его щеки будто искусственными мазками пудры, выдавал искренний стыд. Когда он в очередной раз поправлял волосы, браслеты на его руках звенели, а сам он виновато улыбался остальным посетителям магазина, которые принимали любое место с книгами за библиотеку. Но Рантаро родился шумным. Это Кокичи понял с первого слова, которое прежде всего прозвучало не грустно — минорно. — Друзья не понимают мои вкусы. — Мои одноклассники тоже. — Удивительно, почему так! — произнес Рантаро, картинно махнув рукой. — На форумах столько ее фанатов, а... А потом он поздоровался с Шуичи. Рантаро должен был поздороваться так же, как сделать любую другую вещь: звонко, с задорной улыбкой. Но с его ослабевших рук, казалось, могли посыпаться кольца. Кокичи додумался повернуться. — Привет, — ответил Шуичи, и Кокичи снова ощутил у плеча руку, на вороте куртки. Пальцы невольно терлись о его шею, подсказывая, что сейчас протащат по залу на выход как ведомую за ошейник собаку. Кокичи почувствовал боль, с которой воротник трется о горло, стыд, с каким невозможно справиться, и страх, который возник ниоткуда и был самым реальным — остальное он только что выдумал, но уверено думал, что предсказал. Обругав себя, он зажмурился, не волнуясь, как выглядит — внутри и так холодело все, что только могло заморозиться. Он бы мог оказаться прав, но услышал короткое: — О. «О», которое спасло ему жизнь. — О, — на самом деле сказал Шуичи, смотря куда-то ему в руки, — ты выбрал. Манга в трясущихся руках Кокичи уже помялась — ее надо было купить хотя бы для приличия. Ритмично выдвигался ящичек кассы с монетами, каблуки весенних ботинок стучали по полу, который то и дело, с шумом выжимая тряпку, протирала за новыми посетителями уборщица. Но тогда почему, не мог понять Кокичи, стало так тихо? Ему показалось, что он зажат между стен: высоких и длинных, которые медленно двигаются друг к другу. — Пока, Рантаро, — сказал Сайхара и потянул Кокичи за рукав: совсем легко и наивно, едва не взяв его за руку. Лишь показав, что стоит идти. Не сумев попрощаться, уже переждав очередь, Кокичи смог лишь оглянуться на промолчавшего Рантаро. Тот все стоял спиной, неспешно что-то листал, но, казалось, едва себя от чего-то сдерживал. Прячась от бушующего ветра в темном салоне, где Шуичи сразу включил небольшие лампочки, Кокичи спросил: — Вы знакомы? Руль Шуичи вертел уверенно и даже профессионально. Им было ехать не дольше пятнадцати минут — это Кокичи засек еще в дороге от дома, перебирая в голове цифры вместо того чтобы реагировать на старания Сайхары разговорить его. — А теперь у тебя язык чешется? — язвил Шуичи, глядя в боковое стекло, отвлекаясь на светофор, повороты, горящие улицы. Кокичи промолчал. Он успокаивался: ноги перестали дрожать, сердце колотилось на обычный манер. Сон крался издалека, убеждая: опасность позади. Кокичи мог бы, наверно, даже оскорбиться от тона, который Сайхара себе позволил. Но помнил необъяснимое чувство страха, настигшее его в магазине, и сумел дождаться, когда Шуичи тихо ответит: — Мы встречались, — сказал он перед самым тормозом, неизбежно влекущим множество звуков: и тот, с которым останавливается машина, и треск открывающейся двери, и щелчок ремня. — Это он то «болотное чудище»? — повеселел Кокичи. — У тебя хорошая память. Шуичи долго стягивал кроссовки у порога: у него никак не получалось справиться со слишком тугими шнурками. С трудом выдернув ногу, он швырнул, будто ведомый каким-то рефлексом, обувь в стену, тяжело подышал и совсем успокоился. — Между бывшими всегда так напряжно? — спросил Кокичи, наклонившись к Шуичи, который все еще сидел на ступеньке у порога, вытянув ноги туда, где лежали все тапки и ботинки. — У нас с ним — да, — Шуичи ответил спустя время. После молчания, в котором был непритворно задумчив. — Он подумал, наверно, что ты мой парень. — Почему? — удивился Кокичи и отшатнулся. — Мой типаж, — ответил Шуичи с улыбкой, от которой Кокичи пришлось громко цокнуть и закатить глаза. Но, поднимаясь в комнату, он понял, из-за чего Рантаро не попрощался и не повернулся, когда Кокичи покидал магазин.