Ультранасилие

В который раз он закинул голову — так закидывают ее в кресле дантиста, только рот его был сжат, и зубы давили друг друга, как если бы по ним били (с такой же силой болели). И лишь когда ему требовалось вздохнуть, зачерпнуть внутрь холодный ночной воздух, он позволял себе разомкнуть губы и сделать усилие одним горлом, замораживая его, вызывая чувства до слез у глаз близкие к простуде. Болея, Шуичи не выбирался из одеяла, температурил и плакал. Родители, боясь ожогов на подушечках пальцах, доверяли лишь градуснику и стонам, которыми он мог разговаривать, едва размыкая рот. Сейчас он был здоров, тылом ладони касался холодного лба (или это рука замерзла?), но чувствовал и помутнение, и как его мутит, и как перед глазами плывет, когда он забывает моргать. — Если я убью кого-нибудь, то не захочу больше жить, — признался он. — Я думал, ты и так не хочешь. — Тогда захочу не жить. Как голос, так и рука позади пыталась оторвать его от окна. То грубо, потянув за плечо, то растеряно от первой попытки, несмело ведя по спине в неумелой ласке — с Шуичи всегда было сложно. Можно было перецеловать сотни людей и встретиться с ним, прижаться губами и быть оттолкнутым, столкнуться с кошачьим узким зрачком, острым и обижающим. Можно было наобниматься с тысячами и найти его, раскинуть руки и попытаться вместить в них худое, скованное тело — и ничего не добиться. Расстояние в коридор, усеянный шестью широкими дверями кабинетов, было единственным безопасным, на котором Рантаро еще мог улыбаться и даже показывать пальцем, заметив козырек, за который Шуичи ругали — ведь все не по школьной форме. Ни кепка, ни походка, ни умение заводить друзей, ни компания, позже вся приговоренная к исключению, стоило подсуетиться родителями пострадавших от необоснованных вспышек ненависти в туалетах и пустом после уроков спортивном зале. Сам Шуичи затем тоже покинул школу — но не забрел в колонию для малолетних, как те, с кем присасывался к одной бутылке, а поднялся на уровень выше, как и его школа, в которой было этажей больше, чем нужно было и всем ученикам, и всем кружкам, и всем клубам, и всем прогульщикам. А Рантаро так и остался в бордовом галстуке и закатанной до локтей блеклой кофте, превращавшей его во всех остальных, кто расстался с Шуичи и мечтал с ним больше не видеться. Ненадолго Рантаро спасли кольца, про которые он помнил лишь из-за звука, с которым Шуичи их стаскивал и небрежно ронял, не отрываясь от его губ. После этого — и после всего, что он делал свободной рукой — приходилось оттаскивать диван от стены и выискивать их как мелочь, необходимую для выживания — и они были необходимы, чтобы Шуичи не было скучно, чтоб у Рантаро была хотя бы одна причина возвращаться в его дом. Стройный ряд золотых сережек, чтобы Шуичи хотелось чаще касаться его ушей, ради забавы ведя по исколотому хребту. Сколько раз Рантаро мечтал отвязаться, скинуть ошейник из багровых засосов, перестать таскать в зубах поводок, каждый раз возвращая его хозяину, который даже не смотрит. Или просто из-под кепки не видно ни глаз, ни взгляда. Как всегда, как часто бывало: голова опущена к полу, перебиты в случайных стычках все, кто проходят мимо на лестницах, вслед доносится: «Смотри под ноги!». А Шуичи, прижимая сумку, не несется, но отдаляется. Не останавливаясь, прошагивая все коридоры, добираясь до крыши, где до конца дня просидит в одиночестве. И именно этого — сутулого, странного, нелюдимого, любимого всеми безумцами, социальным дном школы — Рантаро выбрал, чтобы никогда не оставить, пока смерть не разлучит нас и прочие вечные готичные вещи, которые так идут темным глазам, отросшей челке и бледной, вампирской коже. С того дня Шуичи ежедневно устраивал ему долгожданную смерть или подталкивал к ней все ближе, не делая, в общем, ничего. Ничего не делая: не разговаривая, не смотря, не здороваясь. Иногда позволяя добраться до ширинки в кабинке на перемене или стянуть футболку, не отходя от порога дома, до которого Рантаро едет полдня, чтобы Шуичи позволил ему понежиться у своих ключиц и выставил за дверь, когда минет пять — в это время приезжают родители. Неулыбчивые люди, каким воспитали и ребенка, привыкшего общаться так же холодно и быть таким же холодным. Кроме моментов, когда Рантаро убирал с его лица вспотевшие волосы, чтобы увидеть красный лоб, щеки, пятна на шее, опухшие губы, которые приходится — иначе помрет от тоски — целовать снова, пока Шуичи, скучая, вяло шевелит языком, заставляя стараться больше, лучше, выкладываться по-полной, чувствовать себя опустошенным и до пустых мест для органов выпотрошенным. Особенно там, где должно быть сердце. — Отойди от окна, — попытался сказать он уже словами, не в силах больше обнимать Шуичи за плечи, тянуть к себе — каменная спина всегда одинаково прямая и безразличная, какой бы скрюченной и трясущейся не была в кабинетах и раздевалках под сотнями чужих глаз. А Шуичи — самоубийца, готовый нырнуть, как рыба, в ночной океан, густое темное небо, острые ракушки из навесов и автомобилей. Но он отошел, достал голову, вынул обратно туловище и проник в комнату, в которой стало душно, невыносимо. Слишком много, хоть и остывшего, но Шуичи. Он — с грустным, невидящим взглядом, узнающий Рантаро только губами и ненасытными, отчаянными касаниями. — Примерно из-за этого мы расстались, — закончил Шуичи, вертя шипящий омлет. Кокичи вздрагивал, слыша хрипение масла, но Шуичи слишком долго успокаивал его в другие дни, чтобы теперь он продолжал бояться. Из рассказа Шуичи он мало что понял. Половина слов терялась за веселыми стуками венчика, другая — за хрустом скорлупы, шепотом мусорного пакета, принимавшего пластиковые упаковки. Оставшееся Шуичи договаривал тихо, не отнимая руки ото рта, будто намеренно неразборчиво. Да и то, что удалось расслышать, не выходило за рамки общих фраз, которыми утешали друг друга его одноклассницы. Опустившись к котацу, усеянному маленькими тарелками, Шуичи наконец смягчился в лице и с удовольствием взялся за палочки: это Кокичи мог видеть по нетерпению, с которым их вертели чужие пальцы. — Ты где так научился? — Это? — спросил Шуичи, вновь умело жонглируя прибором, словно забыл, какого было его первое назначение: рис из чашки глядел у него умоляюще и жалобно (по мнению голодного Кокичи). — У меня много скрытых талантов. — С трудом верится. Они продолжали просыпаться рядом и завтракать вместе, а календари кричали и вторнике, о том, что теперь можно загибать пальцы, ожидая приезда родителей. От Кокичи требовалось избавиться в срочном порядке — он понимал это, но лишь украдкой поглядывал на беспечного Сайхару, подносящего ко рту рыбу в попытке смотреть телевизор и не подавиться одновременно. — Там же одно и то же крутят, — возмутился Кокичи, который также не мог оторваться от экрана. — И вообще, ты же должен быть в школе? — До пятницы я болею, — восторженно объявил Шуичи. Они продолжили есть в тишине под дурацкую музыку из утренних новостей и быстрый голос заученно смеющейся ведущей. Уже в комнате, игнорируя Сайхару, который решил заняться уборкой (он делал ее вообще за все это время?), Кокичи не мог заставить себя прикоснуться к двум заклеенным пленкой томикам манги, которые так неловко вчера получил. С другой стороны, больше не было развлечений: только помогать мыть полы и протирать пыль с подоконников. Он не гнушался физической работы, но мысль, что придется работать бок о бок с Шуичи, заставляла искать альтернативу. Тот бы все равно ничего не говорил, молча стирая руки об тряпку. — У вас разве нет робота-пылесоса или чего-то подобного? — Где-то есть, — задумчиво протянул Шуичи. — Мне нельзя трогать его без разрешения. Кокичи решил не спрашивать, почему, опасаясь истории про жестоких родителей, которых наслушался в детстве. Еще больше он боялся услышать, что родители жестокие из-за запрещенного робота-пылесоса. Он устал слушать, как дети ругают, посылают, и желают смерти мамам, папам, опекунам, которые того обычно не заслужили. Он не знал, что было с семьей Шуичи, но не был готов это услышать. — Что ты делаешь? Одним вопросом Шуичи заставил его вздрогнуть и едва не подпрыгнуть — что Кокичи хотел однажды сделать на кровати, где сидел и сейчас, но никак не решался испортить матрас. В голосе Сайхары было достаточно наглости, чтобы так реагировать — немного трусливо и глупо. Но по взгляду было понятно, что Шуичи просто не умеет адекватно интересоваться чужими делами. — Не знаю, с чего начать. Шуичи пригляделся к двум комиксам, выложенным словно на прилавок перед потерянным Кокичи. — Ты бы что выбрал? — Я не люблю мангу. — Врешь. Сайхара шутливо пихнул его и вернулся к уборке, пока Кокичи не мог перестать тереть плечо — уже и забыв, почему (явно не потому что его коснулся Шуичи). — Что это вообще за название? — возмущался Шуичи, попутно переставляя книги, прятавшие под собой слои пыли. — «Шестнадцать негритят». Мы, вроде, в Японии живем. — Рантаро сказал, что это про японских школьников. — До Кокичи донеслось раздраженное цоканье — он понял, что на это имя наложено негласное табу. ШЕСТНАДЦАТЬ НЕГРИТЯТ ШЕСТНАДЦАТЬ НЕГРИТЯТ ЭТО ОЧЕНЬ СТРАШНАЯ МАНГА ЛУЧШЕ ЕЕ НЕ ЧИТАЙТЕ ЕСЛИ НЕ ХОТИТЕ ПОГРУЗИТЬСЯ В ПУЧИНЫ ОТЧАЯНИЯ!!! ЭТА МАНГА ПРИНЕСЕТ ОЧЕНЬ МНОГО БОЛИ И ОТЧАЯНИЯ ЭТО ОЧЕНЬ БЕЗНАДЕЖНАЯ, ОТЧАЯННАЯ МАНГА Кокичи прекратил читать аннотацию с обложки и поскорее убрал мангу в прикроватную тумбу подальше от человеческих глаз. — Шуичи, как я могу помочь тебе? Пара книжек скатилась с полки, упав на босую ногу Сайхары, заставив его зашипеть от боли. Еще недолго он тряс ногой, проверяя, не сломались ли пальцы — но лицо его при этом не могло потерять удивление, которое появилось, когда Кокичи обратился к нему по имени. — Думаю, тебе стоит начать с кухни. Ты умеешь загружать посудомойку? Кокичи помотал головой, подтверждая, что с ним будет непросто.

***

— Тебе не кажется, что этот актер снимается в каждой дораме, которую крутят по этому каналу для домохозяек? — Они все делают одинаковую пластику. Подвинься. Он с трудом устроился рядом с Кокичи, который уже не жался к стене и ощущал себя хорошо, провалившись головой между двух подушек. — И ночью так же. — Что? — Не вздрагивай так. — Случайный страх между ними был очень заразен. Стоило дернуться одному — начинало трясти другого. — Ночью, говорю, ты тоже перекатился. — Куда? — Сюда. — Сюда? — Кокичи неопределенно указал пальцем куда-то под себя, что было центром кровати. С каждой секундой он бледнел ярче. — Ну да. Я проснулся, потому что кто-то дышал мне в затылок. Кокичи сразу поплохело. Он почувствовал, как душа покидает его через ноздри — рот он покрепче сжал, чтобы жалобно не разныться. Ночью ему казалось, что его рука на спине Сайхары — это постыдный, приятный сон. Поэтому он и жался к ней ближе. — Все в порядке. — Услышал он расслабленный голос и осмелился раскрыть зажмуренные глаза. Шуичи, прошептав что-то утешительное, склонился над ним. Подобное перед собой должны видеть люди, только что пережившие искусственное дыхание. Своего же спасателя он не постеснялся отпихнуть за лицо — (так хотелось прикоснуться к этому лицу! Пусть даже так грубо и пусть даже одной рукой). — Спокойной ночи, Сайхара. — Спокойной ночи, Кокичи. Кокичи дернулся, будто на него нацепили сотни невидимых проводов с током, и уже не мог успокоиться, угомонить стучащее сердце или выбросить из головы, как Шуичи называет его по имени. Щелчок лампы у кровати — в комнате стало темно. Кокичи решил не спать всю ночь, чтобы больше не прижиматься к Шуичи во сне.