Ультранасилие

Кокичи был уверен: кто-то внутрь его, в него, в нутрь (что за нутрь — он не знал), у него внутри, в голове, за пределами головы замуровал бомбу. Которая что-то там себе отсчитывала все прошедшие дни. Все: от рождения, первого хождения и до последнего шага в сторону школы, от школы, за порог дома — эту серую линию, обувную ступеньку. Что-то ему не нравилось, что-то он чувствовал странное, удивляясь, почему в последнее время эти три слова прочно засели в его лексиконе: странно, чувство, нравится. Это странное чувство мне нравится. Мне странно нравится это чувство. Он чувствовал себя странным, и ему не нравилось это. Еще ему не нравилось, что в шум воды — тоненькую струйку — вмешался щелчок, с которым дергается дверная ручка. Еще больше ему не нравилась женщина. Конкретная. В очках. Конкретная женщина в очках неумело круглых с очень толстыми линзами — это было видно по срезу ее лица в стекле. Она могла бы стать в разы приятнее, если бы прекратила свою улыбку. Наверно, она хотела похвастаться отбеленными зубами, ведь не зря застала Кокичи, когда он, собственно, пытался почистить зубы. Он даже не успел вытащить щетку изо рта, когда ей пришло в голову подсказать: — У вас паста, — поскребла скулу. — На щеке. И продолжила улыбаться. Она, было видно, едва вошла в дом: какая-то на ней была куртка, сумка болталась через плечо (ее-то можно было оставить в прихожей, ну?). Бесконечно большие очки в роговой оправе (роговой же? Роговой — значит из рога? Шуичи же намекал, что они богаты. Наверно, без труда зарезали какого-нибудь мамонта), прическа слегка взъерошена — только что с улицы. В женщине все кричало: посмотри, я только что была на улице, а теперь я пришла домой; я только что приехала. Возможно, если бы она это сказала, то понравилась бы Кокичи чуть больше. Но она додумалась лишь до: — Я знала, что Шуичи пригласит друзей, но не думала, что ночевать. А у Кокичи слабели руки с каждым произнесенным ею словом и так же дико расползалась улыбка. Хорошо, что он все-таки смотрел на женщину, а не в зеркало: не стоило пугать свое отражение. Кокичи тоже не думал, что Шуичи пригласит каких-то друзей ночевать. Эй, что за друзья? Где он их прячет? — Вы мама Шуичи? «Неплохо было бы поскорее это закончить» — подумал он, потому что мама Шуичи собиралась улыбнуться пошире. Но не успела: кто-то прервал ее, окликнул, позвал по имени слегка грубо и даже небрежно. Она повернула голову. Кокичи тоже повернул — проверить, не подмигнет ли ему отражение, превращая происходящее в сон. Из зеркала на него глядел такой же Кокичи. Волосы растрепаны (он всю ночь ворочался), глаза выпучены (он увидел маму Шуичи), лицо становится истерично веселым (он увидел маму Шуичи). Кокичи кивнул себе, повернулся обратно — уперся взглядом в свой любимый утренний рис, в своего любимого Шуичи (надо было дать ему какую-нибудь утешительную характеристику), в четыре чашки со светлым чаем. Глаза, если бы разбежались направо и влево, встретили бы двух взрослых, порядочно одетых людей. Он завтракал с родителями Шуичи. Кокичи правда завтракал: в прыжке от зеркала к столу он успел взяться за палочки и распробовать жареную тиляпию. Она только что проскользила по его пищеводу, оставляя на языке, конечно же, какое-то там приятное послевкусие. Но еще и пару костей. Их пришлось выплевывать в салфетку — он же не хотел позже обнаружить пинцет в своем горле. Кокичи не успел заметить, обратил ли кто-то внимание на его неуспевшие к завтраку манеры, поэтому решил завести беседу — как можно более светскую. Тем более, он только что расслышал вопрос. Не понял, какой, но окончание было высоким, писклявым — как при вопросе. Спрашивала, наверно, мама. Кокичи быстро прикинул, что же могли спросить у него за завтраком родители Шуичи — представил себя родителем Шуичи. Что бы интересовало его? — Кто-то отравился в нашей столовой, и школу закрыли на карантин, — объяснил он досихпорешнее свое присутствие в доме Сайхары. Родители были удовлетворены, но не полностью. Что еще он забыл? — А у Шуичи... — продолжил он. Что же было у Шуичи? Кокичи запомнил лишь одну отмазку. Сам Шуичи притворялся больным, но высказывать его маме подобное — провальная идея. Зачем ему тогда домой кого-то звать? И вообще, вон он сидит вполне здоровый. Только не может открыть рта и хлестает чай через сомкнутые губы, отчего весь рис перед ним уже пропах улуном и теперь непригоден в пищу. — У Шуичи школа забита следователями, полицией... Желтые ленты у каждой двери, все выходы перекрыли СМИ, — задумчиво произнес Кокичи, не забыв потереть подбородок. — Вы слышали об исчезновении Хиёко Сайонджи? — Мисс Сайонджи?! И Кокичи вдруг понял, что находится среди психопатов, эмоциональных калек. По его мнению, очкастой женщине не хватало чуть-чуть — совсем немного — до того, чтобы ее голос звучал убедительно. Он бы посоветовал ей не вскрикивать — спокойное удивление выглядит правдивее, правильнее. Тем более, Хиёко ей не дочь. Лучше бы вела себя как отец Шуичи: тот не подавал вообще никаких признаков эмпатии. А его сын — признаков жизни. Он становился ватным, сдувался как забытая резиновая кукла. Рука, и так трясущаяся, наконец раскачалась достаточно, чтобы оставить на столе большое чайное пятно, начавшее стекать с края вниз. Хорошо, что они завтракали на котацу, и Шуичи заляпал не пол, а одеяло — капающий звук никто не услышал. Кокичи драматично кивнул. Когда ему предложили салат, он не позволил себе отказаться, предвкушая, как через пару часов его выставят на улицу, и он отправится голодать в пустую квартирку, лишенный надежды на образование и будущее — в школу бы он не посмел вернуться. Поэтому он с удовольствием избавлялся от залитых соевым соусом огурцов. — Вы с Шуичи, значит, не одноклассники? Говорила снова мама — говорила всегда мама. Ей требовалось срочно сменить очки: неужели она не заметила, что ее сын давно перестал ходить в начальную школу? Кокичи иронизировал над собой — внутри, не пытаясь шутить вслух. Он был бы рад сказать, что дурацкий юмор избавляет его от стресса, что он перестает волноваться — но он и не волновался. Он был спокоен настолько, что в доме Сайхары выглядел естественнее самого Сайхары, который хотел воткнуть палочки себе в шею. — У тебя, Шуичи, такие приятные друзья. Ты почему хмурый сидишь? Но Шуичи не был хмурым. Он был полумертвым — готовым отправиться на тот свет. Кто мог подумать, что срок «в две недели» не совпадал с календарем? Это были какие-то абстрактные две недели, условные: недели, отмерявшиеся понедельниками, а не количеством дней в каждой. — Позволю себе вступиться за Шуичи. Не каждый день твою школу оцепляет полиция. Кокичи понятия не имел, училась ли Сайонджи с Шуичи. Но полиция и так бы однажды проверила именно эту школу. — Давно вы у нас? Глуповато выглядящий отец наконец подал голос. Он был постыдно туп на лицо и говорил довольно несмело — чем-то напоминал Шуичи. И при этом сжимал, едва не ломая, эти несчастные палочки, правильное применение которых знали только Кокичи и очкастая женщина. Шуичи качало из стороны в сторону. Он начал походить на болванчика, которого ставят перед лобовым стеклом, чтобы было нескучно в поездке. Глаза остекленели, затуманились: давно ли Кокичи у него? Шуичи стал привлекать слишком много внимания, поэтому Кокичи, вместо прямого ответа на вопрос, сказал, что как раз собирался уходить. Родители были довольны. Такие типичные родители.

***

Кокичи давно не надевал эту форму. С того дня, как обозвал Шуичи извращенцем, похитившим ее для кровожадных целей — стирки. Может, первые часы после знакомства со стиральным порошком она пахла какими-нибудь цветами или ягодами, сакурой (перегаром алкоголиков, которые выбираются на улицы в праздник цветения?). Теперь же она, делая огромное одолжение, просто не пахла. Он едва справился с последней пуговицей, когда отрывистое — Ты сможешь добраться домой? Заставило его попросить Шуичи говорить медленнее. — Ты сможешь добраться домой? — повторил он, чуть ли не задыхаясь. Что за глупые вопросы? Конечно не сможет. — Если найду мелочь на асфальте, то воспользуюсь метро. — Я дам тебе денег, — протараторил Шуичи и убежал, не успев выслушать возражения, которые все равно произносились ради приличия. Кокичи с досадой подумал, что стоило просить карту Токио. — Я могу тебя проводить. Он вернулся, сжимая пару купюр и предлагая немыслимые вещи. — Чтобы убить по дороге? Сам доберусь. — Шуичи было совсем не смешно. — И тебя не отпустят, — Кокичи кивнул на дверь, за которой маршировали родители в поисках еще каких-нибудь оставшихся на ночь друзей. Шуичи долго смотрел на дверь, понимая, что я был абсолютно прав. И был прав, рассматривая сумасшедшую карту над кассой с билетами. Тысячи витиеватых полосок: все красные, оранжевые, желтые. Глаза ломаются. И так далеко — мне бы рук десять, чтобы коснуться схемы, а отличить друг друга перегруженные кандзи едва выйдет. Круглом столбы, на каждом — широкие ватманы с рекламой то ли лотерей, то ли шоу, то ли попсовых групп с молодыми смазанными лицами, на которых от человеческого остаются лишь линия носа, уменьшенные ноздри и глаза. Такого человека не отличить от выдуманного и не встретить на улице. А еще мне не добраться домой, пока я разглядываю баннеры и читаю длинный список станций, рассортированный по алфавиту. Со всеми пересадками, с расстоянием в метрах, которое нужно прошлепать туда-обратно: иначе у меня не выходит передвигаться. Я бегаю по табличкам не первый час, борясь с желанием свалиться под рельсы. Табло затухают и загораются, меняют цифры и названия веток, количество вагонов, свой цвет. От синего до зеленого, как по радуге. Дотошность японцев — мое спасение. На картах, развешанных по стенам, указания до поворотов и перечисления всех магазинов и парков, дублированные на английском. Урок уличной географии — мне подобное никогда не было нужно, ведь я никогда не искал дорогу домой. Отчаянно, обивая вагоны, избегая постоянный в токийском метро час пик и извращенцев, которым устал объяснять, что мне не двенадцать, пусть оставят меня в покое. С собой еще и сумка, подшитая, исправленная Шуичи. Когда он успел? Мне не было важно. Плотные учебники под рукой, чтобы не терять равновесие, помнить, что мир еще существует. Даже среди неоновых вывесок, среди которых я слишком рано — вечером — выбрался из метро, продолжая не узнавать кварталы, продолжая не узнавать лица, сходя с ума и пугаясь машин, подозрительных личностей, как их вежливо именуют в криминальных новостях. Почему вся Япония покрыта одинаковыми гаражными дверями? И одинаково серыми — трусливые балончики краски прячутся рядом, боятся штрафа за хулиганство. Там, за гаражными дверями, нет ни машин, ни гаражей, ни дверей. Странный аксессуар — металлическая гармошка. Ее опускают на темные стекла лавочек с барахлом, цветочных магазинов, хранилища игрушек по завышенным ценам. Все эти приличные магазины закрываются рано, но темный апрель — это рано насколько? И сколько было, когда я вышел из школы? Если был уже май — вряд ли он был, но если бы был, — если уже правда был бы май, нашлось бы объяснение моим мягким ногам, на которых я едва избегаю невидимой опасности. Решеток и конусов, неотъемлемых частей мнимого токийского гетто. Опасливо ярких табличек со стрелками, одна из которых ведет направо, другая — налево (где каменная стена), третья — вперед, туда мне и нужно, где светофоры не замолкают и показывают красный с зеленым одновременно. Что угодно, лишь бы не переулки, увешанные светильниками, маскирующимися под обонские¹ фонари. Что только не сделано, чтобы манить туристов, кричать, что мы Азия, Азия. Азия, существующая через поломанные горшки с бамбуком на балконах, громоздкие вентиляторы на стенах фасадов и продавцов без перчаток, воняющих лапшой, склонившихся над огромными кастрюлями, где не первый день варится мисо для рамена. Коробки из-под фруктов друг на друге, отмеченные белыми мелкими надписями — все на английском. Вот тебе Азия, страшная и душная со своим темным небом, индустриальным мусором, проводами, натянутыми как веревки для висельников над головами таких же, как я. Совсем не таких же, как я. Кто еще теряется, теряет себя и думает, что вон та вывеска — ну же, вон та, с длинным драконом — висела и под моим домом? Что там было, парикмахерская? Бар с пьяницами (уже больше похоже на правду)? Кто еще терпит боль в коленях, огибая улицы, как то было в первый раз, когда я забежал в тот странный район, в тот переулок, где пряталась машина с тонированными стеклами и женским трупом в багажнике? Мне лучше не возвращаться домой — еще поброжу и буду схвачен офисным работником с невыраженной агрессией, соглашусь, не просыпаясь, найтись в канаве, в пруду, у широкой трубы около любого водоема, где есть вода, и где я стяну бледнее, чем есть, затянусь тиной, лягушками. Так можно будет избавиться от кровоточащих ран (надеюсь их получить). Желательно на затылке, чтобы подкрались внезапно и сдержано. Или так, как мне обещал Шуичи: где-то около сердца (у него получилось), тупым или острым (не помню) предметом, со всей силы, с одури. Какое-то сложное слово... аорта. Он обещал мне фонтаны крови, он обещал, что от боли я сойду с ума. От боли — от боли! Не от петляющих улиц, не от унылого темного здания моей школы, к которому я наконец вышел, у которого больше никто не ходит. Я знал, куда идти дальше. Не знал, для чего. Один вид двери с неизменным номером на ней не заставил меня разрыдаться. Лишь проникнуть внутрь и там же упасть — почему я не переломал ноги об острый выступ? Хотя бы одно колено, хотя бы жалкий вывих, хотя бы порванные сухожилия (как они рвутся?) и кость наружу, чтоб моим беспричинным криками нашлось одно — ну хоть бы одно — глупое, до дрожи примитивное объяснение. Пусть дрожит, подражая неустойчивому желе, такому же мерзкому и сопливому, но оно, а не я. Не мои плечи, не моя спина, отвыкшая от холодного пола, жесткого матраса, привыкшая к Шуичи за ней, к его одеялу, которое, он говорил, я всегда перетягиваю на себя. Да и от одного ли этого я плакал? Наверное, да. От одного, но всего плохого, что всегда было здесь — всего старого и странного вроде запечатанных, искаженных криком лиц на дереве кухонных тумб, разводов в ванной, изображающих страшные рожи (пустые глазницы, круглые рты). Эти стены не могут меня защитить, никогда не защищали. Как и никто и ничто, наверное — и ничего хорошего никогда не было, кроме странных четырнадцати (или скольких?) дней. Или сколько еще мои мысли запинаются друг об друга, скручиваются в подобие трубки, выжимают мозг подобно мочалке? Бесконечная головомойка, почти пена из ушей — и из глаз, видимо, иначе за что их щиплет? За что я чувствую себя раздавлено, уничтожено? Почему не вижу своего будущего? Почему я теряю надежду?