Ультранасилие

«– Ну, что же теперь, а?» Энтони Бёрджесс

Извращенцы, которые строили этот дом — а времена были послевоенные, — решили, что стеклянная дверь балкона компенсирует отсутствие окон с лихвой. Так было в квартирах у каждого, кроме счастливчиков, живших по краям. Ну, было одно небольшое окно в прихожей, но оно упиралось в стену, за которой теснились ржавый душ и унитаз без ободка. А кухонные ящики над рамой были закреплены так странно, что створки отказывались двигаться. Может, оно было к лучшему: окно выходило в наружный коридор, по которому шастали стремные типы, пытаясь добраться до таких же ущербных квартирок. Поэтому мне приходилось держать балкон постоянно открытым — чтобы помещение проветривалось, даже если это не избавляло от запаха сырости, который появлялся из-за, не знаю, халтуры при возведении стен, проблем с канализацией. А открытый балкон собирает больше насекомых, чем какая-нибудь тонкая сеточка в маленьком вырезе стены. Это я так клеймю окна. В общем, потолок и мухи, потолок и мошки, которые слетаются непременно наверх. Им противно садиться на меня, и я искренне их понимаю. Но у меня нет иных планов, кроме потолка и черных мохнатых узоров на нем. Это всяко лучше «крысиных королей», которые находятся под лестницами и на ступенях. Зрелище, от которого блевать тянет сразу за перила: пять штук крыс, сцепленных хвостами, уже дохлые, но мерзкие, мерзкие. Ненавижу крыс, ненавижу их видеть на своей кухне. Бог слышит меня, и меняет крыс на тараканов. Ненавижу бога. Так прошли — не отметил в календаре, какие — дни, за которые я расхотел прикасаться к своей голове. Пришлось перерыть пустые полки в поисках единственной худой резинки, которая почти и не держит волосы. Долго и туго ее затягивать, чтобы состряпать нелепый хвостик. С ним хотелось меньше чесаться, и грязный пробор будто исчез. Помыться? Это было невозможно не только из-за ледяной, едва бегущей воды, но и из-за моих ног. Из-за того, как они немели, переставали двигаться, рывками позволяли иногда подкрадываться к кухне, чтоб избавиться от жажды, но в остальном — приковали к футону. Я едва мог подняться и разглядывал мух. Не просто не мог — ничего не хотел. Я слышал ненавистное пение птиц, которые как-то выжили в городе. Ненавистное, потому что ему удавалось смешиваться с воздухом. С тем воздухом, который помогает вздохнуть. Его даже можно назвать свежим — да, это слово идеально подходит. Свежий, будто выстиранный, прополощенный, вывернутый наизнанку и теперь такой свежий, что приглашает наружу. Мне было достаточно этого, чтоб все ненавидеть. Я же никуда не собирался. Ни наружу, ни... а больше и не было ничего — кроме наружи и моего дома. А люди все появлялись, хоть и за пределами моего зрения. Иногда их можно было заметить в виде звуков: визгов, вскриков, беззаботных вскликов, наполненных свежестью, что позволяет вздохнуть. Еще пару лет назад я бы пытался прижать руки в горлу или к ко всем частям тела, способным поглощать кислород — но теперь не мог даже этого. Задохнуться? Было бы неплохо, но даже смерть мне казалась тоскливым завершением жизни — я бы просто на нее не явился. У меня не получалось встать. Не было сил ни на что. Одеяло было скомкано и выкинуто куда-то в угол, чтоб у меня не получалось его достать. Для этого нужно было и подняться — желательно на ноги, но мне бы сошли и четвереньки, — и приблизиться к нему, и взять его в руки. А оно же тяжелое. Поэтому даже ночью мерз. И сон не спасал — не получалось заснуть. Или мне самому нужно было постараться, к примеру, закрыть глаза (они не закрывались)? Даже не помню, о чем я думал. Ни о чем: не вспоминал ничего. Только не мог понять, что произошло, как я оказался здесь. Где-то позади, будто за мной, детали и факты тихо разбирались сами, складывались даже не в картину, а в путеводитель, брошюрку, которая разворачивается, прерывая текст сгибами, которые и так скоро порвутся. Как-то так. Что у меня было? Ничего. Я вбил себе в голову, что не могу появиться в школе. Две недели — или сколько там длился мой вояж — были приличным сроком, перед носом махающим упущенным аттестатом и отчислением. Одни проблемы. Да и не нужно мне это не было никогда. Будто я много потеряю. Школу закончу — что дальше? Эти мысли не покидали меня, даже когда приходилось сидеть за партой. Работа, работа. Все такое одинаковое и скучное. Маячила перспектива официанта или разнорабочего. Но у меня не выходило держать пустой стакан — как бы я справился с подносом или строительной балкой? Нормальный человек назовет это отговоркой, и я соглашусь с ним. Но теперь я правда был слаб. А ради чего стараться? Чтоб оплачивать квартиру, иногда что-то есть и вечерами пялиться в телек? А это все для чего? Может, однажды бы нашлась цель, но у меня перед глазами был только вакуум, из которого — есть ли путь? нет, конечно же нет. Настал май — я не помнил, сколько прошло с моих бессмысленных валяний, с суток, в которых я тратил двадцать часов на сон. Просто чтобы ни о чем не думать. Что-то делало меня усталым. Что-то заставляло меня быть вымотанным. Что-то истощало меня — ну, помимо факта, что все эти дни я не ел. Даже если бы захотел, холодильник бы встретил меня мигающей лампочкой и бутылкой соевого соуса. Просто лежать и смотреть в потолок, если не выходит сомкнуть глаза. Иногда мне казалось, что я смотрел наверх и из-под закрытых век. Что вообще произошло? Я пытался не вспомнить — понять. За пять дней Сайхара Шуичи обещал прикончить меня — закончить мою жизнь. Потом он беззаботно ел рыбу и смотрел утреннее ток-шоу, потом он еще ходил в школу, потом он переодевался — нервно стягивал пиджак, едва не рвя пуговицы, а галстук снимал так, что любым движением мог превратить его в петлю. Но я бы не дал ему удавиться. Потом он расстегивал рубашку. Быстро и стыдливо — может, хотел, чтоб я вышел из комнаты, но мне было все равно. Когда оказывался наконец в домашней футболке, он общался со мной, а я не мог заставить себя напомнить ему, что мы, вроде, договорились о примерной дате моей смерти. Что она была где-то близко. Но пока я спускался за ним вниз, к телеку и набитому холодильнику, то понял: Сайхара, кажется, решил напасть неожиданно, когда я не буду его видеть и ждать. «Хорошая идея» — решил я. Ведь мог начать бороться случайно, инстинктивно, по инерции. Бывало, что я в самых отчаянных ситуациях цеплялся за жизнь. Ведь дожил до этого момента. Момента полного опустошения и ненависти к себе и к миру. За то, что все живут, всё живет, а я — нет. Моя жизнь кончилась за порогом дома Сайхары Шуичи. На перекрестке перед станцией Шибуя, куда я вышел от незнания города. С пейзажем школы, до которого я добрался глубокой ночью. Я решил, что больше не пойду в школу. И вообще не выйду из дома — никаких незнакомых станций. И не встречу Сайхару Шуичи, ведь это теперь невозможно. В пространстве, где я обитал, сложно выделить комнаты. Три двери: входная, балконная и для ванны. Стены лишь по краям. Когда выбираешься из маленькой ниши с обувью, достаточно мотнуть головой налево, чтобы найти похожий на кухню набор мебели. Холодильник с меня ростом, чайник, который нужно выдергивать из розетки (в нем что-то сломалось, и он работал без остановки). Если пройти сразу прямо, то легко наткнуться и на низкий кофейный столик, и на полупустую книжную полку, и даже на шкаф. Мне было непонятно, зачем здесь он, такой большой — у меня не было столько одежды, чтоб она занимала хотя бы половину полок. Это был настоящий вольер со всеми удобствами, которые нужны человеку для выживания. Книжную полку занимали учебники — что же еще? — и библиотечные книги, которыми я пытался себя занять, но они обычно пылились где-то неделю, после чего я испытывал стыд и не смел их больше держать. Оказалось, что я всегда любил полежать на полу и попялиться в потолок. Только теперь это стало очевидно: я не был обременен школой, которая бы отвлекала меня от священной миссии. Пересчитывать мух. Удивительно, что в эти моменты моя голова была абсолютно пустой. Если бы ее можно было открутить от шеи и заглянуть внутрь через сруб, то туда бы свободно влезла рука и ни на что не наткнулась. Или голову можно было бы подкинуть — она оказалась бы легче мяча на мой утонченный вкус (я вообще редко брался за мячи. Кому они нужны? Спорт? В какую же дыру я погружался день за днем. Мир был мне невыносим. Никаких увлечений, ни одного занятия, в котором я мог бы представить, что был бы хорош. Я не видел себя ни с ракеткой на корте, ни с контрабасом между ног, ни очкариком, мыслящим двоичном кодом, ни поэтом, укутанным в черный шарф. Я не видел себя никем. Но стал понимать это только теперь, когда кто-то мне все же назначил цель: стать жертвой немного странного, но упорного парнишки. Сайхара Шуичи был сумасшедшим, но он понимал — надеюсь, — зачем живет, что ему надо от себя и других. Я же был готов забыть свое имя. И редко, пусть немного, но радовался, что умру для его — Сайхары — плана. Дело было не в Сайхаре, конечно. Просто так моя жизнь имела немного смысла). В один день мне надоело лежать. Я стал сидеть. Все насекомые будто пропали, но я мог до сих пор их слышать. Они, конечно, остались на потолке надо мной, а не на полке перед. География, химия. Наборчик по вкусу Шуичи — как от трупа избавиться, где его закопать. Учебники так долго не были тронуты, что я продолжал сомневаться, стоит ли идти в школу. Там одинаково долгий звонок, одинаковая на всех форма с одинаково вышитым значком — чтобы все знали, кто ты такой и откуда; чтобы не подходили на улицах, — волосы одинакового для всех цвета. Даже одинаковой длины: девчонки обычно стриглись, чтобы выходить победительницами из многочисленных драк. Но все эти тайны обычно оставались за дверями туалетов с розовыми треугольниками, куда я не имел желание соваться. Все же мои мысли вращались вокруг школы. Прямо вокруг: словно по яркой беговой дорожке, которая ее огибала (отдельного места для нее не было, как и для спортзала. Конечно, зачем нам быть ровней нормальным старшеклассникам с нормальными спортзалами? У Шуичи вообще всякие стадионы занимали местность рядом чуть ли не надвое больше самой школы. Я не завидовал. Просто долго сидел с открытым ртом, когда понял это. Вот, наверно, почему он так хорошо выглядел. В смысле подтянуто и вообще, о чем я думаю? Вроде пытаюсь спасти от краха свое будущее, а не...) Все же мои мысли вращались вокруг школы. Прямо вокруг: словно по яркой беговой дорожке, которая ее огибала. На деле я не знал ни одного случая, когда ученика навсегда отстраняли от уроков. Это было особенно странно для нас, постоянно дерущихся до выбитых окон и коленных чашечек. От пары дней до недели домашнего ареста. Но я, не появлявшийся там почти месяц, мог ли рассчитывать хотя бы на жалость, если не снисходительность? Школа же оставалась моим единственным шансом не опустить руки. Школа — не работа. Не нужно проходить собеседования, не нужно заботиться о других и себе и даже думать. Что-то легкое вроде школы может вернуть в строй, создать пусть и мнимую, но готовность к настоящей жизни. Нужно двигаться тихо и медленно. Видимо, мудрые мысли посещали меня только в положении сидя. Я просидел с одним согнутым коленом — обнятым. Кокичи, когда ты успел стать таким жалким? — всю ночь, из-за чего утром, решив пойти в школу, снова начал себя отговаривать, когда наткнулся на собственное лицо в зеркале. Казалось, что меня только что вытащили из гроба, одели в мятую форму — первые дни я валялся в ней — и отправили для чего-то пугать людей, маленьких, невинных ни в чем школьников, которые просто не заслужили видеть Ому Кокичи в таком состоянии. И голова ужасно чесалась, но я даже не знал, где находилась расческа, чтобы по-новому прибрать волосы. И мыть их было уже нельзя: я не мог опоздать еще больше. Гениальная идея (прийти в школу) посетила меня спустя три урока. Уже — давно — было светло, и я бы неплохо смотрелся с велосипедом слева. Спокойной спускаясь по дороге, медленно ведя его привычным маршрутом. Вот только никакой замок на стоянке его бы не удержал, и после школы он бы непременно не нашелся. Об этом я думал, глядя на всегда пустые высокие полуовалы, на которых никогда не было великов, самокатов и других нужных подросткам транспортных средств — хоть каких-то, чтоб иметь свое что-то. Так же печально мне было от вида огромных часов на последнем этаже, которые подсказывали, что скоро кончится третья перемена. Мне следовало поспешить: я бы успел преодолеть три этажа до дальнего кабинета географии, если бы разувался на ходу и не останавливался, бегая по недавно вымытым лестницам: хулиганов заставляли заниматься уборкой посреди учебного дня. Хулиганов примерно тех, которых я видел перед собой, подходя к зданию школы. Они — два человека — вокруг толстой колонны ворот, явно прячущие кого-то. Не специально, а так, в очередной раз зажимая ровесника: я надеялся, чтоб это был несчастный мальчишка, у которого слишком громко звенела мелочь в карманах, а не одна из моих одноклассниц, которые любят укорачивать юбки. Но они были слишком вспыльчивые. Взмахивали руками, выкрикивали грубости, подлости, мерзости. Как всегда, в общем. Но руками махали особенно сильно: им словно кто-то давал отпор. Я боялся найти время, чтоб усмехнуться — меня ждали глобус (один на парту) и контур Японии, который проходилось обводить на картах каждый раз заново. Так думал я, пока не услышал звонок. Громкий — очень громкий, даже в соседних домах слышен, — нарастающий из-за звука, но на деле становящийся ниже. Три отчетливых ясных... удара? Что это вообще? В общем, три будто бы удара в бонг. Зачем я вообще сюда шел? Я замер. Конечно, расписание забыть легко — и вообще эти стрелки были так далеко, что ничего среди них не разглядеть. В тот же момент послышался новый удар — но не по человеку, а словно с размаху задели какой-то предмет. Из угла с задирами ко мне полетела кепка. Очень знакомая кепка. Очень знакомая кепка и ругань, которая всегда слышалась в коридорах, когда кто-то опаздывал в класс. У тебя могли быть окровавленные костяшки, разбитый лоб и дырка в затылке, но если ты ученик моей школы — обязан быть в классе во время. Две груды бессмысленных мускулов кинулись за ворота, матеря при беге матерей и себя — они знали, что все равно не успеют. Но было в их попытке смыться что-то хорошее: за пропавшими спинами показался потрепанный, но целый и забавный Шуичи, который отделался лишь потерей кепки, которую я уже протягивал ему в руки. Он улыбался непростительно ярко и был готов засмеяться, словно не мог стать избитым пару секунд назад. Шуичи вытер вспотевший лоб и сказал мне: — Миленький хвостик. Рукой вертя у своей головы, поясняя, что имеет в виду.