Ультранасилие

Мы с ним шли рядом. Рядом, прерываемые майским ветром в разговоре мне так необходимом. У Шуичи — сумка, крепко стиснутая его ладонью у основания, где кончается хлопковая ручка. Иначе она бы соскальзывала с плеча, обитого темной тканью. Школьный пиджак сидел немного криво после неудавшейся трепки. — Они на всех кидаются, — пытался я объяснить, — кто не здешний. — То есть дело в моем галстуке? — Шуичи усмехнулся. — Да, — я игнорировал его улыбку, пытаясь быть серьезным. В моих словах не было ничего и близко забавного. — Не стоит появляться здесь в этой форме. — Как много о нас говорит одежда! — притворно удивился Шуичи! — Но я тебя ведь именно так нашел. На мой недоверчивый взгляд он даже не пальцем, а одним кивком напомнил про серый значок — клеймо беспризорников и просто придурков, вынужденных ходить в школу, от которой мы не спеша отдалялись. — То есть? — решил косить под дурачка я. Так Шуичи хмурился, пытаясь понять, как бы ему объяснить, что... — То есть ты нашел мою школу по эмблеме? — Да... — И по звездам просчитал, в какой день я пойду на учебу? — я не давал ему договорить. В моей голове возникла идея: дикая, но немного приятная. Идея того, как Шуичи здесь оказался. Но он вдруг начал смеяться. — Значит, ты сегодня первый раз пошел в школу? — спросил он. Я нахмурился. По этой короткой улыбочке было ясно: он пытался меня подловить. Шуичи не был совсем идиотом — из-за этого мое лицо покрылось красными пятнами, загорело, а язык застрял где-то в горле проглоченный. — Ты думаешь, что я каждый день приходил сюда и ждал, пока увижу тебя? — подтвердил он мою догадку, которая, впрочем, не оправдалась. Я поднял взгляд на него. Так медленно, что почувствовал, как глазные яблоки отрываются от века. Так всегда было, когда я не спал и уставал очень сильно, но сейчас был просто смущен. И напуган. И страшно сконфужен. И продолжал всяко себя обзывать, пока Шуичи вдруг не продолжил: — Ты прав. Все так и было. Как он тогда замучил меня! Господи, он играл со мной всю дорогу! Детектив, который свои детективные способности использует против людей. Предугадывает их мысли, чтобы потом одурачить. Причем всегда такой медленный, неловкий в бытовых ежедневных действиях (с трудом не падает, когда снимает кроссовки; забывает про горящую сковородку, хотя отлично готовит; делает все, чтоб окружающие заподозрили у него какое-нибудь психическое расстройство, то есть ходит с унылой рожей, будто сейчас расплачется). Но тогда — и с того времени до сих пор — был совсем другим. Шуичи был ходящим и говорящим синонимом слова безмятежность. Не спокойствие, а именно без: беззаботный (лишенный забот); отсутствие, не имение. Он избавился от вещей, которые вынуждали его быть тем Сайхарой Шуичи, которого знали, пожалуй, многие. Позже выяснилось, что он и не имел их никогда, а чисто интуитивно знал, как следует поступить, что сделать. Или это я наделил его всеми чертами, которые в моих глазах уподобляли Шуичи великим гениям, интриганам, невидимым кукловодам. Последующие события лишь подтверждали, что я больше не имел права вскользь звать его тупым или недоумком, как иногда бывало (иначе я не умел скрывать симпатию). В общем, он что-то говорил, а я все смотрел, как его глаза темнеют под кепкой, в которой было наверняка жарко, но не снимал ее вплоть до двери дома, которую придержал для меня. Будто я не мог справиться с этим сам! Впрочем, это было даже приятно. Всегда приятно, когда о тебе заботятся — даже в мелочах. — Тут просторнее, чем я думал, — отшутился он. На слабый толчок в его плечо Шуичи лишь отвел мою руку — неуместно нежно, чтоб я поскорее отстал и поспешил провести его вперед, где матрас был свернут рулетом и валялся в углу. Он опустился за кофейный столик, будто каждый день приходил ко мне после уроков, садился сюда и ждал, пока я закончу возиться с чайником ради него. И я почти был готов так сделать, но он снял кепку — и стал совсем красивый (конечно, у него-то голова была мытая), — ослабил галстук и пробормотал что-то про духоту. Балкон был открыт настежь. — Не знаю, как это работает, — признался я. — Температуру воздуха невозможно контролировать. У меня нет термостата. И я не пытаюсь тебя рассмешить! — возмутился я на его беззлобное цоканье. Это был Сайхара Шуичи. В моем доме. Человек, которого я хотел видеть сильнее всего — именно в тот момент ко мне пришло осознание. Только когда он появился, снимавший пиджак (не подозревая об изящности, с которой стягивал его), вытянувший под столиком ноги (я не осмелился садиться и стоял около балкона — то есть всем рядом), смотрящийся особенно худым, в смысле умевшим пересекать самые сложные преграды, любой толщины клетки и все в мире ловушки, через которые ему пришлось добраться ко мне. — Сюда даже метро нормально не ходит. В первый день я добрался к вечеру. Эти слова меня успокоили. Оказалось, это не я топографический кретин. — А когда был первый день? — спросил я с кухни, добираясь до стаканов. Питьевая вода, слава богу, не была в тот раз оранжевой. Я не услышал ответа, пока не вернулся; а когда вернулся, застал Шуичи с гримасой глубокого раздумья на лице. Такую обычно строят ученики, которые заранее знают, что не сбегут от ответа. Только в их случае говорить нечего. А Шуичи признался: — После того, как ты ушел. Следующий. Среда? — Понятно, — ответил я, пряча необычайное воодушевление.

***

— Мне бы хотелось, чтоб ты вернулся, — говорил он, а я отмечал все складки, которые завелись на его рубашке после повалившей нас на футон лени. Он лежал там, где сутки подряд я не двигался с места — надежда, что он почувствует это по запаху или по теплу, к которому должен был привыкнуть за наши совместные ночи, не покидала меня. Шуичи поднялся лишь на локтях, чтобы встретить меня, выходившего из ванны. — Это невозможно, если твои предки не свалят в очередной многонедельный тур по Европе. — Больше всего я боюсь, что однажды они посетят все страны и перестанут выходить из дома, — вздохнул он. Мокрые волосы хлестали меня по щекам, пока я пытался их высушить, вертя головой — неэффективно и по-собачьи, но мне не хотелось возиться с полотенцем. Сильнее меня волновало то, когда мы успели так «сдружиться»: обсуждаем, когда его родители уедут, чтобы сходить друг к другу в гости. Будто я забыл о всех ужасных вещах, которые Шуичи мне наобещал: «Я убью тебя, бла-бла-бла». Так убил бы здесь — здесь, где полицейские мигалки смешиваются с утренним визгом птиц и становятся частью пейзажа, а за каждой маленькой дверью с узким глазком постоянно кого-то бьют и насилуют (это были кошмарные ночи: картонные стены будто перемещали меня на верхний и нижний этажи сразу). — Так убил бы здесь. — Я решил больше делиться своими мыслями и чувствами, чтобы мы могли прийти к миру и взаимопониманию. Всего секунда: незаметное замешательство, на мгновение расстроенное лицо; но Шуичи сразу выпрямился и просто поднялся на ноги, чтобы взять себя в руки или что-то в этом роде. — Это будет непрактично. Здесь каждый день убивают, никому не будет интересно, — неубедительно отмазался он. И все с улыбкой, выгрызающей органы по одному и заставляющей кинуться ему в ноги и умолять о чем угодно. К примеру, остаться здесь, заснуть еще раз вместе, позволить сквозь сон прижаться к его спине. Короче, улыбался он так, словно признавался в трагичной любви и сразу ставил на пост Джульетты. Я решил ему об этом сказать: но не смог, потому что смущать Шуичи — последнее, что мне хотелось тогда делать. Хотя в голове я уже представил это: «не улыбайся так, словно извиняешься за грузовик спасенных щенят». И еще не смог, потому что он начал говорить первым. Правда, я не запомнил, сколько времени тогда прошло. — Я пока думаю, как бы провернуть это, — сказал он, ставя свою сумку на стол. — А пока решил иногда приходить к тебе. — Ко мне? — Да. Теперь я знаю, где ты живешь. Он говорил это, а я вглядывался в темноту за балконом. Мы провели вместе весь день. Как всегда. — Господи, теперь ты знаешь, где я живу! — дошло до меня. И все же моя паника была притворной: он тоже знал это. — Если тебе что-то нужно, то говори, — предложил он не так уверенно, как заявлял, что выслеживал меня у школы каждый день. — Я могу собрать бенто или принести... — Стой, стой. Мне ничего не нужно, — соврал я. Мне нужно было обратно к Сайхаре Шуичи, даже если там будут пустой холодник и холодная вода. — Тогда я придумаю что-нибудь сам, — говорил он. Надеюсь, говорил: я не мог видеть, как двигается его рот, пока закатывал глаза. — Но пока что... Знаешь, я подумал, ты тут можешь скучать. А еще это твоя вещь. Я осмелился взглянуть на него, чтоб узнать, какая же это такая моя вещь могла остаться в доме Сайхары. Шуичи протягивал мне мангу «Шестнадцать негритят». — Почему не «Смерть в Киото»? — просто поинтересовался я, забирая комикс — и тут же пожелал заткнуться, лишь бы у Шуичи пропало это испуганное лицо. — Нет, я очень рад! Лишь спросил, почему ты решил взять ее... Я ненавидел себя, когда голос Шуичи становился тише. Особенно после неосторожных слов из моего рта, который следовало иногда зашить. Шуичи сказал, что не смотрел на название и лишь взял то, что было ближе: эта манга лежала в прикроватной тумбочке. Тихо усмехнувшись, я вспомнил, что специально спрятал ее туда. Она меня здорово напугала. Только теперь, держа ее в руках, все еще новую, в пленке, я не мог вспомнить, чем именно. — Шуичи, спасибо. — Я говорил искренне — надеюсь, он верил в это. Я не хотел его отпускать — надеюсь, он понял это. Я решил ждать его каждый день — надеюсь, он знал, что справится с этим. — Отпусти мою руку, — улыбался он уже на пороге, а я так и не понял, когда успел взять ее.

***

ШЕСТНАДЦАТЬ НЕГРИТЯТ ЭТО ОЧЕНЬ СТРАШНАЯ МАНГА ЛУЧШЕ ЕЕ НЕ ЧИТАЙТЕ ЕСЛИ НЕ ХОТИТЕ ПОГРУЗИТЬСЯ В ПУЧИНЫ ОТЧАЯНИЯ!!! ЭТА МАНГА ПРИНЕСЕТ ОЧЕНЬ МНОГО БОЛИ И ОТЧАЯНИЯ ЭТО ОЧЕНЬ БЕЗНАДЕЖНАЯ, ОТЧАЯННАЯ МАНГА У Тагаы Ксирити был странный юмор. Я знал это, вскрывая пленку, но до сих пор не понял, чем объяснялось отсутствие запятых. В очень многих местах. К примеру, здесь: ОДНАЖДЫ ИЗ ВСЕХ ПРЕСТУПНИКОВ В МИРЕ ВЫБРАЛИ ШЕСТНАДЦАТЬ САМЫХ УЖАСНЫХ ПРЕСТУПНИКОВ И ЗАСТАВИЛИ ИХ УБИВАТЬ ДРУГ ДРУГА НА ОСТРОВЕ ЧТОБЫ ОНИ ВКУСИЛИ ОТЧАЯНИЯ. ВКУСИЛИ, КАК КУСОК ОГРОМНОГО ТОРТА, КОТОРЫЙ ИСПЕК ОДИН ИЗ НИХ, МАЛЕНЬКИЙ ИСПОРЧЕННЫЙ ПОВАР. ВМЕСТО СЛИВОК ОН ИСПОЛЬЗОВАЛ Повествование и разговоры героев иногда прерывались нескончаемым, неграмотным и безумным монологом рассказчика. Всем известно, что Тагаа Ксирити прятала разгадки в самых неожиданных местах. Это понял даже я, не имевший цивилизованной возможности ознакомиться с ее творчеством. Моя любимая манга, к примеру, помимо основной истории прятала много дел, которые иногда могли вовсе остаться без объяснений. Однажды в школе я подслушал, что решение одного из них было спрятано на самой обложке: стоило лишь вглядеться внимательней. В тот момент я хотел понять: кто же он, этот рассказчик? Может, за ним стоит что-то большее? Вроде главного антагониста или того, по чьей вине все эти школьники попали на остров. Манга была довольно толстой — куда толще стандарта. Это был однотомник, поэтому герои дохли как мухи, не дожидаясь очереди. Даже на пятом убийстве я не имел представления, кто руководил этим цирком. Цирком я окрестил их смерти из-за того, что всякая трагедия пропадала под неуместными комментариями рассказчика. То и дело я возвращался на несколько страниц назад, потому что хотел разгадать сюжет раньше, чем все карты будут раскрыты. Я дочитывал ее, но мои мысли были где-то не здесь. Я принимал все написанное на веру. Оказалось, если пропускать некоторые слова, можно разгадать будущие убийства до места и способа. Только алгоритм менялся от убийства к убийству, и его нужно было искать заново между строк. Было ясно только одно: за всеми смертями стоял один человек. Уже роняя голову, впервые прогнав бессонницу от ужасной боли, которая пронзила мою голову из-за отсутствия сна и Шуичи, пересчитав страницы до конца манги и поняв, что их осталось не больше трех, но тайна до сих пор не раскрыта, я стал понимать, что убийцей отказался

***

— Читатель. Опять тишина. На наручных часах ее можно было отмерять оборотами. Это все, чем Рантаро мог занять себя. Не считая головы на его плече, молчащей и ничего ему не отвечающей. — Тебе настолько плевать? — Читатель? От Шуичи был лишь голос и темная макушка. Еще тепло шеи, когда он подвигался ближе. Еще запах, который Рантаро пытался прогнать от себя, задержав дыхание, задохнувшись. Но Шуичи в ответ вертелся, поворачивался к нему, вынуждал, не двигаясь, наклоняться Рантаро к своему лицу. Потом сам еще и вырывался из поцелуя. — Так что за читатель? — Ты не слушал меня? Невинное молчание Шуичи в повороте, с которым он снова забывает Рантаро. Но спрашивает: — Ты говорил про мангу. — Оказывается, что убийцей был сам читатель. — Нужно, наверно, быть мастером, чтобы сделать такое. — Наверно. Просто повторять его слова, чтобы выжить. Или просто случайно, машинально, как и все действия языка и рук. — Недавно вышел первый том «Смерти в Киото». Ее новая работа. — Понятно, — ответил Шуичи уже совсем пустым голосом.