Ультранасилие

Кончался день, а Сайхара Шуичи не мог придумать ЧЕТВЕРТЫЙ ПЛАН САЙХАРЫ ШУИЧИ, черкаясь в листе. Кончался учебный день — он виновато избегал уборки, пока его одноклассники драили пол голыми без швабр тряпками. — Хоть бы вытер с доски, — его толкнул кто-то в спину, — Сайхара. Было нечего сидеть на пороге, но больше — негде. Тетрадь на коленях неудобно мялась, и чернильная ручка не хотела расписываться да еще начала ржаветь. Дежурный с повязкой, роднившей его с нацистами, охранял все входы и выходы из крыла, где Шуичи оказался заперт между трудолюбивыми школьниками, которые уже расплескали мыльную воду и начали в ней поскальзываться, будто так с паркета могли пропасть все нашорканные за день пятна. — Сайхара, алло! — Чего еще? — он недовольно огрызался: все только и делали, что мешали ему своими звуками падающей обратно в ведро выжатой воды. А поскольку все были подростками, уже старшеклассниками, но до сих пор лишенными мозгов, то их поганые от похабщины рты не закрывались ни на секунду, в которую Шуичи могла бы посетить идея. Идея того, как справиться со своей злостью и не переубивать всех раньше времени. Все же убийство одноклассников не входило в ЧЕТВЕРТЫЙ ПЛАН САЙХАРЫ ШУИЧИ, это было слишком мелко. И слишком очевидно — будто после этого он не будет скрываться в подвалах от полиции. А ложь Кокичи почти оказалась правдой: уже неделю утренние линейки были посвящены исчезновению Сайонджи Хиёко и призыву к выполнению гражданского долга по ее поиску. Господи, им так сложно было проверить все близстоящие мусорки? В одной из них до сих пор должна храниться ее голова с засаленными волосами. Да нет, в Японии все работают оперативно. Наверно, ее уже сожгли со всякими коробками и документами (для головы Хиёко они выбрали именно бумажный хлам: будь проклято разделение мусора в странах Азии). Короче, на Шуичи легко могли выйти. Ведь он не то чтобы мастер в таких делах, хоть и начитан прилично. Нельзя убивать одноклассников. Даже если их грубые ступни летят прямо под прилипший к порогу зад. — Хватит пинаться, — рыкнул он злобно, сверкая глазами из-под надоевшей всем кепки. — Так оторви жопу и что-нибудь сделай! — ответили ему не менее дружелюбно, не забыв кинуть в испуганное лицо пару перчаток и губку. Что сделает Шуичи теперь? Пойдет оттирать оскорбления с собственной парты? Он очнулся на выходе со школы, надеясь, что не наделал ничего по дороге. Драчливостью он не отличался, но у вспышек гнева был стабильный ежемесячный счетчик. С мая он не успел заполниться. Шуичи минул почти километровую стоянку велосипедов, всех аккуратно стоящих и почти одного цвета, будто их выдавали ученикам при поступлении, и добрался до туда, где толпились любых размеров спорткары, паркованные максимально неаккуратно. Ведь это так круто: затормозить в метре от забора на вираже и занять собой три парковочных места! Безрукие инвалиды. Но Шуичи еще не разгромил ни одной машины, потому что всегда представлял, как вандалы атакуют его собственную. Ту, что досталась на день рождения вместо подарка, но в его качестве. Устало захлопнув дверцу и уставившись на привычный руль, Шуичи принялся ругать себя за все жалобы на свою слишком богатую жизнь. Раньше он и не постарался бы задуматься об этом, но теперь его мысли постоянно возвращались к Кокичи. Так и до автомобильной катастрофы недалеко. Следовало раздраженно вдохнуть и выехать на дорогу, а там — добраться домой, где об Оме можно подумать за закрытой дверью комнаты, желательно в темноте. Добираясь до его школы каждый день, Шуичи постеснялся колесить на своей ультрамодной машине, поскольку такой она могла бы стать в глазах обывателей района, жителем которого он воображал Кокичи. И оказался прав: там бы ее быстро разобрали на гайки или из чего там состоят эти громадины, поголовно низкие и широкие, как жуки. И какая муха занесла Ому в тот вечер в перепачканные кровью руки Шуичи? Причем тут вообще мухи? Господи, этот несчастный ребенок чуть не оказался под колесами на манеру Сайонджи. Он сам виноват. Шуичи не хотел намеренно убивать детей, так пусть они не прыгают на дорогу. С другой стороны, в Японии не зря пару лет держится такой высокий процент самоубийств. В гараже вторая машина рядом. Вернее, вторая пара: в этой семье по машине на каждого. Как ужасно, господи. Кокичи остался в доме с потенциальным маньяком, чтобы поесть, а они меняют машины как зимнюю дешевую обувь. — Она опять меня бесит, — прошептал он своему отражению в прихожей и скорчил смешную гримасу, словно кто-то ему отвечал. — Как же она меня бесит! — он тихо повысил голос, шутливо сводя злобно брови. — Это ты, Шуичи? — звонкий голос его мамаши раздался с кухни и разбился об зеркало, убрав с лица Шуичи всю радость. «Как же она меня бесит» — подумал он. — Кто еще-то? — прокричал он достаточно грубо, чтоб у семьи пропало желание говорить с ним до самого ужина. Ведь машина отца стояла там же, где и всегда. У кого еще был ключ от их дома? Шуичи, к сожалению, не успел сделать копию для Кокичи. Уже стоя в гостиной, выслушав упрек о своей невоспитанности и интернет-зависимости, он намеренно взялся за телефон и даже откинулся на диван повальяжней, чтоб доказать: каждое гадкое слово о нем является правдой. Господи, почему он не взял номер Кокичи? А у него вообще есть телефон? Под щебет мамаши он пролистал ежедневные смски Рантаро, которые приходят строго по расписанию, пытающиеся казаться нужными новости от школы и просьбы от одноклассников взять ответственность на себя — неинтересно, за что. Кажется, эта женщина в огромных очках у другого конца дивана мечтала выгнать Шуичи если не из дома, то из гостиной, и даже будто бы одним глазом, по правде немного косившим, указывала наверх. — Ты голодный? — удалось ему выхватить из бесконечного монолога, повторяющегося каждый день и каждые пять минут. К несчастью, после вопроса она замолчала и даже раскрестила руки на груди, пока встала ждать ответа. Она мечтала стать ближе с сыном, у которого не было аппетита. — Как в школе? «Она все же не может молчать» — с усмешкой подумал он, вспоминая, что ничего смешного нет, ведь так будет каждый вечер и вообще любое время суток с приставкой «каждый». Она же такая. Вот такая, в фартуке, изображающем из нее маму и сразу же повара. Она сделала все: даже высвободила пару локонов из прически, чтобы подчеркнуть, как долго торчала на кухне. Но Шуичи все равно хотелось прибить ее просто за то, что она его родила. Желательно той поварешкой, которой она гремела пару минут назад. Ее счастье, если она не орудовала ножом. — Я не хочу есть, мам, — сказал он, поднимаясь с дивана и в тот же миг поднимаясь по лестнице. Ему предстояло проголодаться к моменту, когда от голода озвереет отец. Иначе ему опять придется запихивать в себя рыбу через сморщенное лицо, а мамаша опять разноется, решив, что сделала все невкусно. В этом Шуичи не мог ее переубедить, потому что давно отбил рецепторы об вывернутый наизнанку желудок от бесконечных фотографий трупов и отсеченных частей тела. И делал то до тех пор, пока не перестало тошнить. Кажется, он не менял простынь с того момента, как ушел Кокичи. Теперь предстояло переодеться в ту футболу и те штаны, какие были на нем, пока Кокичи вертелся рядом. Вертелся в постели: кажется, его правда мучали кошмары, ведь он спал всегда неспокойно. Посреди ночи Шуичи вскакивал от руки, которая падала ему на грудь, пока Кокичи застывал в распятой позе. Или просто ворочался, выделывая удивительные фокусы с подушкой, будто каждое его движение было осознанным. Даже когда он подкрадывался к Шуичи и пытался обнять, насколько то позволяло скованное сном тело. Все за окном шло к вечеру. Подобная тьма окружает мир при апокалипсисе, еще и во всяких киберпанковских пейзажах. Но на улице, где жил Шуичи, не были было ни замызганных баров, ни проституток, делящих место с бомжами и наркодилерами. Были фонари, которые строем белого света освещали редких прохожих в весенних куртках, а вместе с ними — их маленьких собак на тянущихся поводках. Прекрасно и равномерно, чисто и ослепительно настолько, что хочется задернуть шторы. Но Шуичи не мог. Открытое окно уносило последние доказательства того, что когда-то здесь был Кокичи. После ужина родители прятались в доме. Их присутствие слышалось из-за пластиковых подошв тапочек и громкоголосости, которую они выработали в постоянных криках на всех вокруг. Даже скучая в гостиной, Шуичи не мог понять, где застрял его отец и из какого угла на помощь мчится мать. Только прибавил громкость через стертую кнопку пульта. Детский канал, круглые уродцы с писклявыми голосами. Новостной канал с вечерними дебатами женщин в брючных костюмах, являющих собой серьезность, с которой им стоило обсуждать низкие зарплаты регионов и высокие показатели ежедневных суицидов, а не достижения науки и техники. Звонок. Вытянутый телефон в пластиковой подставке молчит и даже не светится, совсем мертвый после постоянных бросков об стену. Тогда откуда звук? Косо бритый мужчина с экрана тараторит и тычет микрофоном в оппонента, но студия выбелена и поглощает шумы. Тогда откуда звук? Голос мамаши крепчает, настойчиво прогоняя Сайхару к порогу. Этот звук? Это звук из-за двери. Кто-то ломает звонок, не снимая палец. Кто-то жмет, не уставая давить и продавливать в кнопке дырку. Скоро провода полопаются. — Ответь! — слышится с кухни? с гостиной? с лестницы? Черт возьми, если бы она заткнулась, Шуичи успел бы включить дисплей и посмотреть на урода, который долбится в его дверь. Треск. Треск — с ним врезался и обрушился на гору вешалок с одеждой, которая у порога. Еще крик — им перепугался и открестился от увиденного. Замер. Шуичи замер и кинулся, падая, вперед и захлопнув дверь. — Кокичи! «Кокичи!!! Кокичи» — как убрать эту визгливость из голоса? Как убрать отсюда Кокичи? Господи, что с его лицом? Почему оно искажено гримасой какого-то... что это? Почему он вообще не двигается? Шуичи ткнул его пару раз, но руки Кокичи, сжимающие перед собой что-то, не сдвинулись с места. Как и мертвенно вываленные глаза, как и застывшая полуулыбка, которая кажется чернее волос и если не угольной, то сгоревшей и такой острой, что Кокичи надо расшевелить, потому он, твою мать, совсем, совсем не двигается. И странно сгорблен, зрачки — закатаны, вены — выпячены. И на выкрученном белке глаз, и на руках, обнаженных под закатанной рваной рубашкой, иронично белой, как обнаженные зубы. Он едва ли не психбольной. — Кокичи, — позвал Сайхара снова, вновь оглядывая странную позу. Испорченное застывшим безумием лицо, одежда сбежавшего из желтого дома (это, наверно, была пижама), что-то неизменное в руках, что-то мятое и «Шестнадцать негритят» — Что за звук? После этого Кокичи — в кусты, под локоть, очень цепко, потому что он недвижим и больше походит на декорацию или приманку. Или аксессуар вроде корзинки с ребенком, которую бросают к порогу и стучат в дверь, и убегают. Может, Кокичи хотел бросить мангу и убежать? За кустами при уличном фонаре мать, выбравшаяся на порог, была видна как на охоте. Впрочем, подобно лани, она скрылась в доме так же быстро, будто почувствовала дуло ружья. Надо было снова посмотреть на Кокичи. Пересилить себя и избавиться наконец от лица, наверно, не менее страшного от испуга. И еще от лица просто страшного, которое приклеено к голове, у которой есть шея и плечи с руками, сжимающими эту чертову — Манга. Сказал он наконец-то впервые. Загробным, могильным голосом? Нет, своим собственным. Голосом Омы Кокичи. — Эта манга, — повторил он, и Шуичи окончательно убедился в предпринимательских способностях Рантаро. — Эта манга — решение. Он говорил в пустоту, потому что Шуичи едва мог его слышать, борясь с паникой и прочими чувствами, которые уже проходили, но заставляли трястись организм от ног до сердца. — Сайхара! — почему-то вскричал он. Да так, что Шуичи тоже вскричал. — Сайхара, ты меня слушаешь? «Сайхара, ты меня слушаешь?» — передразнил писклявым голосом про себя Шуичи, возвращая взгляд на очищенное, снова сверкающее детской наивностью лицо Омы, которое всегда и во всем обманывало его. Даже, наверно, сейчас. — Эта манга, — настойчиво повторил Кокичи, отдавая себе отчет в каждом слове, — решение. — Он даже потряс ею перед вылезшими из орбит глазами Шуичи как настойчивый продавец-консультант. — Сайхара, что с тобой? — Ты, — вздохнул раз, — приходишь ко мне до мной, — вздохнул два, — через все Токио, — вздохнул три, — абсолютно не зная город. Вечером. Ночью. Темно, — выдохнул раз, — в пижаме, — выдохнул два, — с мангой! — выдохнул три, — и своим ужасным искаженным маской преисподнего инфернального ужаса лицом. Сайхара что с тобой? — повторил он без пауз, срываясь на свист, будто его горло превратили в липкое месиво, мешающее вдыхать воздух, жить жизнь. — Капец. Ну ты и нытик. — Чего?! — Сайхара, послушай... — Перестань заглядывать мне в глаза, — промолвил он, щурясь, отводя взгляд туда, где дорога темнела и лишь пугала. — Сайхара, послушай меня. В этой манге... — Как ты поедешь домой? — Шуичи! По имени позвать его мог отец. Во всяком случае, мамаша точно не обладала таким голосом. Таким уебищн — Шуичи, это тебя, — подсказал Кокичи игриво, а сам-то тоже сидит в кустах и почему-то нелепо хихикает. Таким уеб — Шуичи! — повторили голосом таким у — Ну же, иди! Кокичи вытолкнул его из кустов. Вот как кончается дружба, распадаются браки и сдаются дети в приют. Так решил Шуичи, понимая, что вылазит по воле Омы из кустов с листиками на футболке. И как он это теперь объяснит? — Что ты там делал? Зачем они бегают туда-сюда? Шуичи — к Кокичи. Кокичи к нему вот зачем-то приперся. Он же до сих — Шуичи, что ты там делал? Как же они мешают. — Я побежал за... — за кем? — за тем, кто играл со звонком, — сомнительно закончил он, приковавшись взглядом к собственному большому пальцу, неуверенно мнущемуся в тапке из-за необходимости лгать. — Но он убежал. Если бы мамаше с отцом было хоть немного не все равно, они бы ни за что не поверили в этот бред. Но они пошли в дом обратно, да еще и вместе, да еще и так тихо, будто надеялись, что Шуичи переночует на улице. — Не очень приятные люди, да? — спросил вылезший следом Кокичи, отряхиваясь от всего, что на его нездорово белую форму добавляло акцентный зеленый. — Самые неприятные в мире. — Я тоже так считаю, — мило ответил он. — Хотя мне не с чем сравнивать. Потом он добавил: — Пройдемся? И они почему-то ушли гулять под погасшими фонарями.