Ультранасилие

Но там, где ночью ждут тебя, Всем наплевать на твой наряд Порез на собаке

Сквозь топот по полу и пару ударов об кожу щеки Кокичи услышал, что дверь лучше не открывать. Но когда Шуичи появился с белым лицом — выдохнул. — Я думал, тебе. — Они ссорятся, когда не могут до меня докопаться. — Он плотнее закрыл дверь и вернулся к кровати, встав на матрас лишь коленом. Кокичи подумал, что есть в этом свое очарование — в босой ступне, которую Шуичи прижимает к ковру, в мнимой недосягаемости, которой он пытается его запутать. Далеко — рядом? Навесу он приблизился к Кокичи. — В последнее время я слишком приличный. И рассмеялся ему в губы, целуя. Ведомый новой привычкой, Кокичи держал один глаз открытым — первые пару секунд. Стоило ему зажмуриться от удовольствия, и Шуичи больше не мог оторвать его от себя. Этот глаз, смотрящий в скулу, выполнял роль намордника, пусть и слабую, почти ничего не решающую. Отрезвлял лишь несильный толчок в плечо, которым Шуичи пытался его отодвинуть, впрочем, не особо стараясь. — Ты обещал рассказать... — Шуичи едва мог вставить пару слов, уворачиваясь от мокрых губ. Они всегда целовались так, что потом приходилось вытирать рот. — Ты обещал рассказать про... Ему не особо хотелось говорить «про Рантаро». — Про вчера. К заветной цифре пять, к которой вчера не успел Кокичи, они закончили разговор — только под рассвет, а не вечер. Должно же быть в мире какое-то отражение, какая-то гармония в происходящем, что-то еще естественнее момента, в который Кокичи прижимается ближе, оттягивая одеяло и оставляя Шуичи лишь в футболке, которая едва его защитит от трепета перед неровными выдохами в ключицу. Кокичи то переставал говорить, то продолжал снова, отвлекаясь на казавшееся ему более важным тело перед собой, под собой: к концу рассказа он устроился на чужих бедрах, будто не понимая, к чему это может привести, крепче стискивал туловище между худых коленок до непременных слабых синяков на боках, испытующе вглядывался в старательно слушавшее его лицо — будто только так он мог себя вести, чтобы общаться с Шуичи. — Значит, ты думаешь, что там будет Майзоно? — отвлеченно спрашивал Шуичи, гладя бедро изящно согнутой, прижатой к нему ноги. Он, к примеру, всегда уставал сидеть на коленях, поэтому удивлялся выносливости Кокичи, пытаясь не думать, для чего еще она может сгодиться. — Ты бы не пошел на концерт своей девушки? В каждом неосторожном — на самом деле подобранном с опаской и нестерпимой внимательностью — слове Шуичи сильнее угадывал желание запустить в Кокичи подушку. — Это риск для нее, — неторопливо выговаривал он, наблюдая за пальцами, перебирающими шнурок от пижамных штанов. Еще секунда, и он бы сам убрал руку Кокичи — куда-нибудь в сторону, к стене, туда, куда безопасно смотреть. — Она не так безрассудна. — Ты ее лично знаешь? Слезая с Шуичи, он старался провести отставленной голенью по низу его живота, задевая футболку и резинку шорт. Сделать все, чтобы застать щеки горящими и лихорадочно красными — но Шуичи, приподнявшись на локтях, не среагировал на его уловку, может, посчитав ее даже детской. Оттого и скалился, беззлобно, но обнажая клыки — совсем маленькие, едва заостренные, но завладевшие всем вниманием Кокичи, как и полностью — рот. Рот, который, к сожалению, открылся, чтобы начать говорить: — Во всех интервью она описывает, как до пота работала. Променять карьеру на панкаря? Ты бы поставил все на кон ради своего парня? — спрашивал Шуичи, передразнивая смутивший его вопрос. — Ради тебя только. Под растерянные взгляды, которые не мог прятать Шуичи в ответ на броский и грубый флирт, Кокичи с лукавой улыбкой выбрался из комнаты — в душ. Он хотел наконец-то попасть в него первым.

***

— Я слышал про скелеты. В шкафах. Не про это, — говорил Кокичи вечером. — Здорово, конечно, что у тебя так много латексных перчаток. На случай пандемии? — Полагаю, нам понадобятся только они, — отозвался Шуичи, осматривая полки, вглядываться в которые Кокичи не имел желания. — Из того ужаса, что ты хранишь в комнате — да. Серьезно, это похоже на стартовый набор маньяка. До субботы оставался вечер (сегодняшний) и шедший за ним день — но беда! все было решено. Попасть к Саяке любой ценой, искупить штраф с неудавшейся фанатской встречи: теперь был их черед ждать Майзоно. — Основной проблемой остается ее квартира. — У меня есть идея. О ней я расскажу позже. — Кокичи говорил под напряженный взгляд Сайхары: недоверчивый, хмурый. Как можно утаивать половину плана? — Но если она умрет сегодня, то можно хранить ее тело в моей квартире. Она там рядом. Только бы придумать, как его вынести. — В смысле если умрет сегодня? В смысле — если? А если не умрет? Не сегодня? Когда тогда? Смысл? — Слушай, Сайхара, — Кокичи беспечно крутился на его компьютером кресле с шумными колесиками; уже начинал держаться за голову, — вот она умрет, а нам от нее нужно самоубийство. Зарежешь ты ее, к примеру. Останутся раны от ножа. А молодая девушка, она вот, думаешь, напоролась бы на нож добровольно? И не загнулась бы неестественно? — У меня есть фотографии разных самоубийц. Скопировать позу... — Нет! — Кокичи вскочил, и сидушка от стула за ним завертелась на месте. — Во-первых, не хочу смотреть, как ты пускаешь слюни на это уродство, — он уставился в пол, чтобы не видеть глаза Сайхары, — во-вторых, мы не можем так рисковать. Она мировая знаменитость, ее случаем займутся тщательно. — Ты-то что предлагаешь? — По-моему, полет с многоэтажки станет компромиссом. Да и любое место подойдет, не только ее адрес. Что-нибудь символичное: известный небоскреб, мост над дорогой... Все, что сохранит ее тело и предсмертную записку. — Кстати, что там с запиской? На фанмитинге хотя бы был шанс у кого-нибудь вырвать ее автограф. С другой стороны, ни один из них не умел копировать почерк. Или умел? Надо спросить у Кокичи. — Напечатаем, — сказал он уверенно, рассудительно, убеждая: хороший вариант. — Она же сдохла ради великой цели. Конечно, ей бы хотелось, чтобы записку мог прочесть каждый. — Как-то это неискренне... — Она поп-певица. Ей неизвестно про искренность нихера. — Ты обижен на поп-культуру? От, наверно, напряга какого-то, чего-то нервного Кокичи листал пустой ежедневник с единственной страницей, исписанной информацией о Леоне. — Ну давай тогда предсмертное послание напишем ее кровью на стене. Почерк явно не перепутаем. — Для этого придется убить ее у стены. — Да-да. — А так разве влезет много? — Зачем много? Сделаем суицид на любовной почве, напишем во всю стену ЛЕОН, — Кокичи закатил глаза. — Шуичи, я пошутил. Мы не будем портить имущество. Это статья за хулиганство. — Глупо печатать записку. С улицы Кокичи мог часто видеть его и всегда удивлялся, как школьный черный пиджак превращает Шуичи в тощее чудовище. Еще и с этой кепкой, из-за которой голова раздувается, а Шуичи походит на тех самых людей, которых боишься даже светлыми вечерами. Он думал об этом сейчас, когда Шуичи сидел перед ним со спокойным, расстроенным чем-то лицом, но одинаково красивым во всем, что идет ниже шеи, пусть и скрывается под футболкой, и тем, что начинается от острого подбородка, будто насильно обтянутого кожей. Удивительно, как под лицом Шуичи просматривался череп: без выпирающих, конечно, глазниц и челюсти, но было в этом что-то от мертвеца и опасного, мраморного холода. — Кокичи, ты полагаешься на рассудок или на случай? Кокичи попробовал нахмуриться и поглядеть на Сайхару из-под прикрытых в недоверии век, но не заметил ничего странного. — На рассудок. Что за вопрос? — Просто я человек случая, наверно. Мне всегда жутко везет. Будто главному герою. — Что ты хочешь сказать? — Я думаю, записку стоит отложить. Заняться ей позже. Сайхара Шуичи говорил вещи которые невольно заставляли Кокичи оглядываться. — Когда? — На месте, — пожал он плечами. — Лучший вариант. Нет. Нет-нет и нет на высокой ноте, еще и на низкой, еще справа и слева — Сайхара Шуичи толкает его к пропасти, в лапы полиции, к провалу. Но это лицо — этот череп под лицом — не умеет шутить. Шуичи уверен во всем, что произносится его ртом, это видно в скучающей, приставленной к подбородку руке, в голосе, которым обсуждают список продуктов и в безучастном взгляде, который не считает нужным даже присутствовать здесь. — С Сайонджи так же было? Спонтанность, которая разрушила твой план и довела до меня — лучший вариант? — Абсолютно, — ответил Шуичи совсем тихо, опустив глаза вниз. В этом и была вся загвоздка — буквальная, как торчащий гвоздь, на который легко напороться и содрать с себя кожу. Так же и об Шуичи было легко поцарапаться, убиться, отвернуться, позволить его упрямству фаталиста заняться всем, над чем люди обычно сидят месяцами, годами, не вмещающими ничего измерениями. Пусть. Ладно. — Пусть. Ладно, — если бы ему можно было покидать комнату, то прямо сейчас Кокичи бы вышел с громким хлопком. — Записку мы все равно напечатаем. — Учти, что самоубийство звезды — плохой пример. Его могут и скрыть, от записки — избавиться. Это Кокичи не понравилось: каждое слово было правдой. — И что делать? — У меня есть идея. Расскажу позже, — Шуичи вновь передразнивал его. — Ты типа обиделся? Холодные пальцы на талии, грубые, цепкие, еще и тянущие на себя и вовлекающие в странные, братские объятия за шею. Совсем больно Шуичи перекинутой через плечи рукой прижал Кокичи к себе, сгибом локтя случайно, наверно, давя на шею.

***

— Да, да. Ты права, — долго соглашался Шуичи по телефону, пока они мялись у выхода из метро. Бушующий ветер был хуже шума толпы. — Да, я так тоже считаю; — Обзывает отца козлом, — шепнул он Кокичи. — Так я не понял, что случилось? — Они поссорились, и отец пробудет до конца мая на даче в Окутаме. Мать после таких скандалов обычно шатается пару дней у подруг. Ночь наша. — Рад слышать, — хмыкнул Кокичи. Они выбрались из подземки. Рюкзак за плечами — почти пустой, утяжеленный немногим. К примеру, блокнотом, в котором на всякий случай все еще раз расписано. Не совсем, да, до мелочей, но есть же такое, такие вещи, которые стоит держать в уме. Кокичи знал план, и этого было достаточно. Кокичи знал несколько планов на разные случаи, и им стоило бы быть хватающими, то есть хватящими, то есть хватить их должно, короче. Исподлобья он старался глядеть на Шуичи, убеждаться, что тот тоже в курсе и ему тоже хватит. Исподлобья — недоверчиво и с претензией, но еще кое-что было: господи, дотянуться бы просто, высоченный и неудобный для зрительного контакта. Не одобрено Кокичи. Еще нацепил эту кепку — ту, что сделает его самым подозрительным и подозреваемым человеком в мире. Они продрались через встречную толпу и шли об руку, но поодаль дальше, туда, зачем объяснять, ясно куда. Билеты на входе — дешевле утреннего кино, и почему-то толпа, будто вечер саксофонистов для любителей доброй музыки. Едва Кокичи успевал себя одергивать, чтобы вернуться, как его уносило обратно и заставляло остаться на месте ногами, потому что внутри щипало: одергивало шею и оставляло красные следы от ногтей повсюду, трезвило, говорило, о, да, да-да, что-то будет не так. — Я был здесь, — донеслось ему в облизанное сухими губами ухо, как только они избавились от хрупких бумажек с бессмысленным названием банды Леона. — Не хочу знать. — Не закончил фразу Кокичи потерявшись, как ему казалось, на секунду, пока его не потащили за локоть к сцене через лохматые пряди, в мерцающем свете на всех головах отливавшие тем, что вне темноты оказалось бы синим, зеленым, красным. Он был вытолкнут к не появившимся пока кроссовкам Леона, но как только те выскочат сбоку, минуя барабаны, окажутся в пугающей досягаемости. А пока перепонки рвались от близости к кинутой диджейской установке, и странный запах забивал ноздри до насморка. Что-то настолько искусственное, настолько вонявшее спаленными ягодами, подпаленной травой, что мозг медленно раскучивался внутри черепа и приказывал отключиться. Но Кокичи помнил, что есть план. Вполне конкретный, просящий конкретных действий. Но для его начала было что-то необходимое. Что-то, что нельзя было достать у сцены. — Можно, — настаивал Шуичи. Когда отключался свет, когда мигал, разрезами ловя как по кадрам толпу и прыгавших из кулис людей, тогда состояние обморока — состояние обморока — стояние обморока? — он упадет, если это продлится еще секунду — близилось. И близилось что-то горящее, почти перегоревшее и зажженное по линии скальпа. Рыжее. Это Леон был. Леон с голосом, неразличимым за микрофоном и разодранными связками, за встречавшей его уродливой позади разной раздраженной от собственного напряжения толпой. — У сцены, — у сцены? — самое безопасное, — Шуичи орал ему в ухо, но только Кокичи мог его слышать, — место. У сцены самое безопасное место. Если Леон не перестанет долбить подставкой от микрофона по полу, то с Шуичи можно будет поспорить. Кривые гитары рассеивали нагнанный для чего-то, тот самый вонявший пар, чтобы в огненном свете лицо Леона сияло ярче, пусть он и мазал мимо гитары, всех остальных гитар было достаточно. Это панк — много гитар? Они отделены лишь прыжками, которые выделывают виртуозы на сцене, но для ушей это кара. От скакавших вокруг и спереди, сбоку, сзади Кокичи запутался, вспомнив, что попал в мясорубку. Это самое безопасное место. Помимо несчастной грозившей сломаться шеи, он не разрешал себе двигаться, но уже чувствовал мокрым помимо лица волосы, заранее собранные — что не спасло их. Просто от всего, что рядом, плавленного и для других позволявшего дрыгаться, для него — желейно вязкого, начинал рассыпаться и таял, приняв себя за болванчика (безвольного). Эти головы, которые ходят туда-назад, и вперед — сюда — подбегающие с размаху чмыри, которые, не дай кто, прыгнуть внутрь. — Вон, — послышалось ему. — Там. — Кокичи. — Смотри. — Туда. — Шуичи за затылок повернул его голову и не забыл указать рукой. Там в проеме кулис стояла Майзоно Саяка. В черных очках, то есть без глаз, с толстой косой, то есть без нет же, да, это настоящая Саяка Майзоно. Как бы она, разумеется, отыскалась в этой толпе? Саяка? Она за кулисами, как любая верная девушка музыканта. Теперь видно, как в перерыве между стенаниями, надрывными криками и бешеными глазами Леон не забывал поворачивать голову и смотреть на нее. Это была настоящая Майзоно Саяка в милой джинсовой куртке — скорее всего, в джинсовой куртке, так-то было не очень видно. Пропала музыка. Наконец Кокичи услышал себя: все еще не дыхание, но зажегся прожектор, благодаря которому стало видно Леона в рост, нормально. Оказалось, Шуичи все еще рядом, все еще держит необходимым душным объятием. Но как бы жарко Кокичи не было — пусть держит. По залу прошло то самое эхо, которым мучают уши микрофоны. Уставший орать Леон принялся болтать с публикой и приветственно махать на воодушевленные крики, пусть и устало: видимо, ему не надоедало только орать, как разделанной собаке. Стало лучше видно Саяку. Не зная, что она Саяка, ее было за Саяку и не принять. Почему Кокичи сразу не догадался, что у нее будут особые права? — Ты настоящий детектив, — шепнул он Шуичи. Наконец-то затихший зал позволил воспринимать шепот. — До нее нужно как-то добраться. — Лезь на сцену! Шуичи одобрительно пихнул его и повернулся к Леону, словно тот был главным зрелищем в его жизни. — Вряд ли они будут долго играть. — Я туда не вернусь. — Из зала не выпускают. Все, что осталось Кокичи — откинуться на так удобно обнявшего его сзади Сайхару и надеяться, что это безумие скоро закончится.

***

У Кокичи был план. И не только у Кокичи. Это был план Сайхары Шуичи тоже; точнее, несколько планов. Они могли следовать любому. Отыграв, оказалось, Леон приблизился к залу и просто в него спустился. За ним шло несколько слабеньких групп — вот момент, когда все заняты и зевают, когда можно заняться, м-м-м, планом, да, планом же? Где Сайхара Шуичи? Кокичи переставал понимать, что план был; он твердил, что план есть, не помня его: потому что нигде не было Сайхары Шуичи! Со сцены доносилась гремящая музыка, но просторнее стало, что ли, и окна открыли к балкону, и прожекторы сменили на холодный, фиолетовый цвет. Зажгли пару ультрафиолетовых ламп у бара, у которого завязалась очередь, наливали напитки, болтали рядом. Где-то был Сайхара Шуичи. Кокичи без истерики оглядывался, вслепую двигаясь туда, где были туалеты и выход, пока не врезался в извиняющуюся Майзоно Саяку. — Все нормально, — ответил он Майзоно Саяке. Она правда была в очках и в кожаной куртке, а волосы собрала в косу: ее не видели с этой прической, конечно, ее не узнают. Если не знать сначала, как Ома Кокичи или Сайхара Шуичи. Где он, кстати? —Ты ищешь кого-то? — спросила она, наверно, думая, что Кокичи двенадцать. Еще полминуты назад он бы ответил, что ищет ее, но — Друга. — Я тоже, — поделилась она, наклонившись к нему, потому что музыка становилась громче. Это был не Леон, хватающий зал за треугольники воротника и тянущий толпу на себя в приступе звенящего струнами удушья. Это была просто громкая музыка. — Я ищу гитариста, — она назвала группу Леона. — Он был в зале. — Я видел его, — сказал Сайхара Шуичи. — Он вышел через ту дверь, — он указал на служебное помещение. Кокичи медленно отворачивал голову от Саяки, натыкаясь на треснутое от преломленного фиолетового луча лицо. Он поворачивал голову снова, наблюдая Саяку, пропадавшую быстро, но очевидно за потоком людей, ограждавших ее от двери, в которую ей не следовало идти. Он попытался взглянуть на Шуичи еще раз. Рядом никого не было.