Ультранасилие

Незакрытая дверь ждала его ровно в полночь. Так они решили с Шуичи: вечером Кокичи выставляют наружу — «домой», ладно? В полночь он возвращается. Незакрытая дверь ждала его, вместе с ней — Шуичи, обещавший отсидеться в гостиной, но почему-то мотавший круги по прихожей. Да потому что черт знает, куда его занесет. Как в прошлый раз, когда попросил: к школе, в пять. Уроки кончаются в четыре, я еще час торчал на крыше, потому что знал, да, задержится. Дал ему время, и что тогда? Отлично провел время с Рантаро в поганом баре, который у него еще и к дому близко, красота, здорово — нет, я, конечно, не сомневаюсь в нем, но сгрызанные ногти не отрастают так быстро. Господи, это же Ома Кокичи, он измазал мне соусом асфальт, чтобы притворился мертвым. Конечно, я буду волноваться. Когда они оказались в комнате, пробравшись по лестнице исключительно тихо — у матери натренирован слух, — ни один не осмелился включить свет. Лишь Кокичи позже зажег настольную лампу. В темноте он успел и переодеться, Всегда вижу, как он копается в шкафу, делая вид, что излишне придирчив, хотя не может выбрать: взять футболку, которая будет висеть на нем мешком, но пахнуть мной, или ту, что придется впору, но окажется совсем новой? и вытащить словарь кандзи (даже Шуичи не знал, откуда, хотя догадывался, что просто забыл о своих учебниках). Свет понадобился ему, когда он разложил на столе тетрадь и с ногами забрался на кресло. То самое, на колесиках. — Не свалишься? — попытался отшутиться Шуичи, но Кокичи ему не ответил. Вместо этого он шумно царапал бумагу карандашом — Шуичи оставалось прислушиваться к этому шелесту, пока он взбивал подушки, расправлял одеяла, заводил будильник на понедельник: недели будто и не было. Еще бы, а особенно не было воскресенья — что вообще сегодня произошло? Почти мой сердечный приступ в пять утра, почти мой нервный срыв из-за проклятой кепки, которую Кокичи так и не нашел, и я даже не думаю, что он спрятал ее специально, хотя теперь должен ждать от него всего. Моя почти мать с ее лицом, которое я мечтаю оставить с пустыми глазницами, склонившаяся, будя, радостно сообщая, что встретила моего друга по дороге домой. Кокичи. Господи, зачем ты пришла? Думал я, но Кокичи ей правда понравился. И эти новости. Бесполезные репортеры, которые рассматривают суицид лишь вариантом — там же написано, кретины. — Что ты пишешь? — попробовал он спросить снова. Кокичи ему не ответил, раздраженно дернувшись: не мешай мне, не трогай меня, не говори со мной. Но Шуичи не знал, что тогда ему делать. Ложиться спать сейчас, без Кокичи? Он просидел достаточно долго, смотря лишь на спину под слишком длинной на Кокичи футболкой; ладно, под ней Кокичи вообще было не разглядеть — ему даже не стоило надевать пижамные шорты, это ничего бы не изменило. Сам он не двигался — словно кукла. Это, наверно, самое частое сравнение для Кокичи. Кукольное лицо — по-неживому милое. Да он сам неживой: бледный, фарфоровый, еще и худой настолько, что я без труда прощупываю его кости. Мне бывает страшно, что его жизнь оборвется, пока он спит рядом. — Секунду, — сказал он вдруг, когда карандаш с печальным стуком оказался отброшен на пол — обессиленно. — Хотя без разницы, — снова сказал он и снова вдруг. Захлопнул тетрадь и поплелся к кровати, по привычке перелез через Шуичи к стенке, в свой угол, в который не утыкался уже давно. — Ты хотел показать мне? — спросил Шуичи, поднявшись и медленно подойдя к столу. — Уже нет. Все, на что хватило Шуичи — погасить лампу. Но сдвинуться с места он не смог. — Кокичи, в чем дело? — начал он, вглядываясь в темное пятно перед собой: Кокичи, укутанный в одеяло до головы в такую теплую ночь. — Ты странно себя ведешь. — Я хочу спать. — Шуичи едва разобрал слова, сказанные не ему: куда-то в подушку, куда-то так тихо, что было настоящим чудом услышать их. — Это из-за того, что мы сделали? — Из-за того, что ты сделал. По-глупому открывая рот, пытаясь избавиться от предательского кома в горле, через нелепый кашель Шуичи заставил себя заговорить. Пускай ежился и тер замерзшие руки, оглядываясь: все, что произносил Кокичи, отдавалось по комнате с эхом из настоящей грусти. Не жалобы, не притворной обиды, которой стремятся задеть, обвинить — простой тоски, убивающей печали. — Значит, ты все же обиделся? — по-тупому спросил он. — Да не обиделся я. Хватит так говорить. Кокичи выбрался из своего кокона, сдвинув одеяло к коленям, и теперь, вспотевший, траурно смотрел вверх, сложив руки на животе в подобие замочка, над которым склоняются во время молитвы. — Неприятно это, понимаешь? Дома ты сказал мне одно, сделал совсем другое. И почему не предупредил? «Кокичи, у меня уже есть план, и ты в нем не участвуешь» — это же лучше. Я, во-первых, был напуган, — он замолчал, словно его прервали, топором обрубив конец фразы. Но когда его голос раздался вновь, то звучал совсем тихо; лишь тишина и замеревшее сердце Шуичи позволили расслышать: — во-вторых, чувствовал себя совсем бесполезным. Он жмурился. Это увидел Шуичи, наконец подобравшись к нему, поняв, что здесь, на одинокой кровати, он нужен больше, чем у стола с погашенной лампой. Он начал говорить шепотом: безумно много и беспорядочно, словно в лихорадке, слепо склоняясь над заплаканным лицом. — Нет, Кокичи, конечно нет. Почему ты так думаешь? — он коротко целовал его то в лоб, то в висок, рукой убирая с мокрых щек волосы, растирая слезы по ним, наверняка — не разглядеть в темноте — блестящим. — Я виноват, Кокичи, прости меня, — он говорил быстро: как пораженный бредом. Лишь успевая вглядеться в недоверчиво сверкающие глаза. Бережно, будто от его движений зависела жизнь обоих, он притянул к себе обмякшее от спасительного тепла тело. Кокичи слабо обнял его в ответ. — Я ничего не сделал, — тяжело всхлипывая, произнес он. — Неправда. — Шуичи крепко держал его, вновь на спине нащупывая острые позвонки; когда Кокичи нагибался вперед — как сейчас, перекинув голову через плечо Шуичи, чтобы быстрые поцелуи доставали только затылка — они выступали отчетливо. — Послание. Почти все уверены, что это было суицид. — Я снова грохнулся в обморок, — говорил он с отчаянием. — К этому я привык, — Шуичи улыбнулся куда-то ему в макушку, кончиком носа ведя по волосам. — Все в порядке, Кокичи. Все хорошо. — Утром я... — Я уже простил тебя. — Он отодвинулся, но лишь чтобы видеть Кокичи не сбоку: прямо. От рывка, с которым он убрал плечо из-под его головы, Кокичи рассеянно вздрогнул, едва потерянно не схватился за пустоту. Шуичи, в темноте приобретший нечто, от чего Кокичи больше не двигался, стремясь лишь поддаться вперед, произнес, глядя в лицо перед собой, в темноте все больше приобретающее человеческие черты: — И ты меня прости. Нет, Кокичи, тебя — нет, хоть уревись, мне не противно тебя целовать. Это лицо, с трудом попавшее в мои руки, надо держать, потому что ты вертишься, будто мой поцелуй — выдавленное жалостно. Это не так, и закрой наконец глаза. Мне страшно, когда ты смотришь — будто твои губы не здесь. Так лучше. Пока ты плачешь, двигаешься еще отчаяннее: от непременных будущих синяков на моих плечах под твоими замерзшими пальцами до случайного языка, который я чувствую на верхней губе в быстром скольжении и наконец у себя во рту. Я рад, что больше ты не сжимаешь зубы. Ты не сжимал их в первый раз: разгоряченный неизведанным, просто желавший попробовать все на вкус, и я — тренажер для пробудившейся похоти (это была она, я помню, как ты стонал во сне мое имя). После — постоянно. Никогда с этим не сталкивался, господи, ты сжимал зубы! — не все время, но стоило мне начать поцелуй несмело, и ты стискивал их, будто прятал оружие: кусаться вздумал? Будто это могло спасти тебя; позже ты все равно размыкал их и шире открывал рот, зачем ты обманывал меня? Себя? Теперь все в порядке, кроме того, что нам приходится разрывать поцелуй, когда ты всхлипываешь особенно громко — но все в порядке, все хорошо, Кокичи, потому что потом — чтобы загладить вину? — ты наседаешь, ты становишься ближе, ты почти толкаешь меня назад одним рвением, которым измаял мне губы. Мелкая дрожь — ты же плачешь, конечно. У тебя все тело трясется, — заставляет прижаться плотнее, чтобы мы не расстались, чтобы я не оставил тебя — ты же этого боишься? Я даже неразборчиво слышу, как ты клянешься, что тебе не нужно без меня это. Это — всё? Я только так согласен, чтобы ответить: тоже. Непременно тоже. И целовал ли я еще плачущих? Да, Кокичи, но ты лучше, хоть и срываешься уже на крик, а мои губы — способ заткнуться. Падай в обмороки сколько захочешь, Кокичи. Я всегда поймаю тебя. Им удалось отлежаться к утру. Тогда же Шуичи, хоть и лениво, не в силах пошевелиться, расслышал пробежавший по коридору стук каблуков. — Ей вообще плевать, сплю я или нет. — Ты же не спишь. В руке просыпалась тягучая боль. Еще бы, Кокичи не убирал головы с нее не один час. Шуичи, понимая это, лишь пытался дотянуться ее свободной частью, той, что ниже локтя, куда угодно, лишь бы еще раз погладить его. — А она может зайти в комнату? Шуичи слегка нахмурился. Он вдруг представил, как в распахнутой двери замирает ее круглое лицо с округлившимся ртом и блюдцами-глазами. — Давно такого не было. — Вчера днем. — Точно не зайдет. А если осмелится — мне все равно. — Он повернулся к Кокичи. — Не на тебя, в смысле. На нее. — Я знаю. Солнце снова настойчиво поднималось, оставляя карамельные отпечатки на стенах. Света хватало настолько, чтобы, напрягая глаза, вчитаться в надпись на ближайшем плакате. Кокичи перекатился на другой бок к счастью Шуичи, замахавшего срочно рукой, но все же спросившего: — Ты чего? — Устал. И у тебя рука затекла. Шуичи тихо рассмеялся. — Кстати, Шуичи, — сказал он внезапно, — можешь взять тетрадь. — Твои записи? — Ну да. Она была пустой. Шуичи приблизился к нему медленно, чтобы поцеловать в шею и аккуратно шепнуть: — Спасибо. Но Кокичи уже притворился спящим или и правда заснул. Сделав все, чтобы не шуметь, Шуичи добрался до стола и поднял тетрадь с необъяснимым трепетом, будто в его руках решалась чья-то жизнь. Нет, целая судьба — от этого предвкушения он даже побоялся открыть ее. Но, взглянув на Кокичи снова — его спина мирно поднималась во сне, — решился. Его встретили аккуратно исписанные страницы. «Майзоно Саяка первая участница убийственной игры. Леон Мотивы: познание иного мира? Игра обещает познание иного мира. Иной истины. Истины. Настоящей истины. Причины самоубийств (общие): травля Проблемы в семье, проблемы. Нет работы, нет семьи, друзей. Нет выхода. Нет надежды. Причина самоубийства (по игре): познание настоящего отчаяния? Цель познание истины. Причина познание отчаяния. Истина — ложь, отчаяние — надежда. Познание лжи. Мир лжив, игра — побег к истине. Обретение надежды? Убивайте себя во имя надежды Если бы вспомнить, что написала Саяка. Следуйте за мной... Обретите надежду. Обретение отчаяния не очень привлечет людей. Стоит создать интернет сайт. Мы, организация... познание надежды через добровольный уход из жизни потому что жизнь ложь. Мы — организация (название), с нами вы найдете надежду. Пафоснее. Больше киберпанка, символы и цитаты. Будет опаснее. Мы (название) — организация по приобретению (поиску) надежды.(!) Мы утверждаем, что существуют иные миры (пути) познания истины (мира). Боль, страх, отчаяние? Существование полно лжи. Настоящая истина в замаскировать суицид, но чтобы все поняли Мы — организация. Кто? После послания Саяки: DR DR DietRuth лаконичнее DomRuk набор букв какой-то DuraRara где-то я это слышал DRagonNdungeons это здесь причем вообще DaranPana побольше а DanranPorno (смеющийся смайлик) DaganPonpo DangaPronpo DanganRonpa?»