Ультранасилие

— Это ущербная Луна. — Типа опущенная? Держа себя в руках, он почесал затылок и оскалился. — Братан, нет! Типа убывающая. Кончай свой тюремный сленг. — Какой я тебе братан, — Шуичи выдрал сквозь сомкнутый рот. Говорил негромко еще оттого, что под ногами город превращался в воронку. Он попробовал пнуть воздух — школьная туфля невольно слетела. Глупость. Приземлится на чью-нибудь голову. — От Рёмы набрался, — продолжал он, отвечая себе, ведя с Шуичи невидимый диалог. — Многие на тебя плохо влияют. Мно-огие, — потянулся он, сразу зевая, хоть уже и вытянул руки к небу. Темному, освещенному одной Луной. — Надо фильтровать круг общения. С кем порвешь сначала? — С тобой. — Братан! — От хлопка по спине и поистине братского (у него все было братское) объятия Шуичи едва не слетел вниз, задевая все двадцать балконов, отделявших его от земли. — Осторожно, Кайто, — процедил он сквозь зубы, сжатые так же крепко, как и его хватка за парапет. — Ты говоришь страшные вещи! — Я могу еще так. — Шуичи с трудом убрал с себя руку — теплую, крепкую, до неловкости волосатую. Иногда ему казалось, что Кайто был настоящим — в смысле взрослым — мужиком. Иногда — все то время, когда Кайто не открывал рот. — Эта Луна, — начал он, медленно, чтобы не грохнуться, поднимаясь, — как наша дружба... — закончил он загадочно, указав на нее как на экспонат, словно был экскурсоводом в музее. — Такая же... красивая? — не понимал Кайто. — Такая же ущербная. Содрав вторую туфлю, чтобы не выглядеть придурком, обутым на одну ногу, Шуичи, нелепо ступая в боязни поранить ступни, направился к выходу с крыши. Не оставив Кайто и шанса на «может, такая же яркая?» —тот уже вспомнил, что альбедо Луны совсем маленькое. Больше они не виделись. Новая школа — Шуичи больше не был нужен ни тот район, ни список номеров в телефоне, переставший всплывать ежедневно в бесконечных вызовах. «Кайто 37 с» «Кайто 37 мин 11 с» «Кайто 1 ч 10 мин» прекратилось, с ним — дюжина имен. Одно осталось, правда, но о Рантаро он думал с раздражением и как бы забыл. Добровольно прервать все связи, оставить друзей и остаться без них, перестать быть тем, другим, собой: Сайхара Шуичи. Единственный-неповторимый, столько раз бывший желанный для- и лишившийся жизни как последнее воплощение воли. Что случилось? Стоя в душе подле петли из шланга и на шоссе между шинных следов Шуичи все же не думал о смерти. Когда всему пришел конец, вместо нее оказался вязкий, густой сон, лишь по ночам рассеивавшийся до полупрозрачной пленки, через которую наконец можно было прорваться. Самыми страшными методами: рассекая ножом, кроша череп об мысли, не идущие об руку с нормой, ежедневно отмеряющей, сколько негативных эмоций тебе позволено. Шуичи состоял из них полностью. В то время он продолжал видеться с Рантаро, пусть это добивало его еще больше. Нельзя было поднести пистолет к его горлу: Шуичи до этого еще не додумался. Да и не рассматривал его смерть как выход. Рантаро невесомо был с ним всюду: зачем-то садился на ту же ветку метро и случайно мелькал в окнах поезда, проходил мимо его новой школы каждый раз после завершающего учебный день звонка, находился — был найден — в магазинах, близких к дому Шуичи (сам жил на другом конце города (но далеко не там, где Кокичи (господи, Кокичи (хватит)))). Позже, конечно, он вовсе пропал. Не было бы с ним встречи, пока не появился — Кокичи. — Чего? Вот он: вторую ночь лежит перед ноутбуком. Лезть не хочется. Рядом его ноги: носки кончаются на лодыжках, дальше — ровная кожа до коротких шорт. В темноте ни черта не видно — к лучшему. Только экран впереди мерцает и отдает странным в темноте сечением на фиолетовых волосы. — Ну чего, Сайхара? Свет на мгновение тухнет, опять гаснет и вспыхивает: темные и светлые вкладки сменяют друг друга. Он что-то там делает: что-то полезное, хорошее. Кокичи очень хороший. — Сайхара? Нет, конечно, не хороший. Еще бы сказать добрый — добрый Кокичи. Это просто хочется говорить о нем бесконечно хорошее. У Кокичи есть другие достоинства. Он умный — явно умный, да. Еще хитрый — или это то же самое? По-хитрому умный. Что-то в нем есть такое, что-то, из-за чего рука не поднялась. Не то чтобы Шуичи растрогала его история — у Шуичи, кажется, отмерло сердце и часть мозга, отвечавшая за сочувствие, человеческую эмпатию, способность переживать. — Да отстань, блин. Или нет. Шуичи больше не был ни в чем уверен. Он вроде и говорил себе одно, а потом еще делал. Что-то. Странное. Приперся к нему, чтобы забрать домой и миллион раз еще думал убиться, если тот не вернется или однажды сбежит. Да это же все другие эмоции, верно? Не имеют к нему отношения. Точнее, к нему-то имеют, но это не имеет общего с тем, от чего Шуичи себя берег. От чего, кстати? Бессонная ночь выела ему мозг, но ложиться спать было поздно. — Хватит, Шуичи. Как когда в классе нет сил, чтобы держать глаза открытыми и невольно ставишь к щеке ладонь, лишь бы голова не свалилась на парту, будя остальных. На всю ночь он оставил Кокичи и позволил себе закопаться в прошлое. А там — ничего. Ничего хорошего. Хорошее — здесь. — Шуичи, щекотно! — рассмеялся он громко, совсем не уворачиваясь от рук под футболкой, ощущавшихся на разгоряченном теле как? Как? Шуичи, спроси его, как это, скажи ему что-нибудь, заставь проговориться, скажи Насилу перевернутый на спину, ноутбук — в сторону; теперь лежавший совсем под ним и Шуичи было даже неловко, пусть в темноте он не видел дьявольский блеск смотревших снизу глаз в немом вопросе: «Что дальше? Что будешь делать дальше?» Они опять целовались, снова, будто это была панацея, позволявшая очиститься за ночь; и стоило, как всегда, весь вечер держаться поодаль, чтобы все кончилось как обычно? Нет, нет, это не было никогда обычным: никогда не было обычным то милое, неудобное от природы прикосновение к носу, неизбежное при поцелуе, те легкие царапины, которые Кокичи оставлял на его спине сквозь одежду — щекотные до той степени, что невозможно вырваться и остается только жаться ближе, — точно, и те движения, податливые, ритмичные, которыми Кокичи награждал его за приятные обоим моменты неожиданного тепла внутри, внизу живота — от трения шорт Кокичи об натянутую ткань его пижамных штанов, — и то, как он постанывал через добровольно замученный рот. — Тише, — попросил он самого себя, пусть и сказал это в самые губы Кокичи, чтобы тот хоть немного остыл. Шуичи нравилось и грубо, и по-утреннему, и случайно после рассвета в плечо, и когда язык Кокичи лез туда, куда почему-то никто не додумался (на шею), хоть это и оказалось тем, отчего дрожали коленки и сносило крышу. Но сейчас Шуичи был не об этом. Он позволил Кокичи целовать себя, не особо стараясь в ответ, чтобы вернуться к мыслям, вспомнить, о чем он думал. Так о чем он думал? Ах, точно, о том, что они почему-то не целуются вечером и начинают лишь ночью, и что обоим этого мало. Господи, зачем сейчас об этом думать? Сайхара Шуичи, ты идиот. Глупость какая. Надо крепче прижать Кокичи. Вот так, да. — Шуичи, — он заговорил после звонкого поцелуя, короткого и финального (об этом говорило то, с какой ловкостью он ускользал и перебирался на свою половину, еще и за одеялом тянулся), — ты же спросить что-то хотел. — Когда? — Шуичи принялся косить под дурачка, пока уносил ноутбук на стол. Он ведь и сам уже забыл. — Недавно. Ты сказал: «Кокичи». — Мне просто нравится твое имя. — У тебя почти такое же. — Кокичи. — Уже на кровати он обнял его, лежащего, за спину, прорываясь сквозь «убери руку», «мне жарко». — Иногда мне хочется сказать то, что не является правдой. — Соврать? — Кокичи отвечал ему сквозь зевок, не заботясь, насколько его сонное бормотание различимо. — Так соври. — Нет. Просто сказать то, что мне нужно сказать. Но правдой это не будет. — Ну? — Кокичи повернулся к нему. Лишь из-за этого только, наверное, даже после: — Что? — Шуичи пришлось ответить: — Не могу. — Опять какое-то развлечение для богатых. — Кокичи отвернулся снова, безмятежно завернувшись в одеяло по голову. — Я не понимаю. Спокойной ночи. — Я. Спокойной ночи.

***

С музыкой и бутылками по полу: это, кажется, была игра. Только кто кого раздевает, зачем целует — уже не понятно. Накурено: приходится по-собачьи трясти перед носом. Визжит девчонка из-за победы: первый этаж загородного коттеджа, первый шанс по невидимым ступеням подняться выше на несправедливой иерархической лестнице. Школьной, конечно. Шуичи почти никого здесь не знает. Тот парень, Кайто, с которым они знакомы не меньше пяти минут, куда-то свалил: те, с кем Шуичи пришел, растворились между пластиковых и не только стаканчиков, раскиданных по дому. Музыка раздается снизу, сверху; наравне лишь победный визг девчонки за кухонным столом с выложенными посреди пятью картами. Ее выигрыш даже не виден из-за огромной прически. Надо найти того, кого Шуичи знает. Тогда, может, он станет уверенней и перестанет выворачивать наружу несчастный кусок пластика с бывшим в нем раньше пивом. Чтобы познакомиться с кем-то, надо найти того, с кем уже знаком. Будет безопаснее. Легче. Шуичи благодарно выдохнул. На втором этаже на лестнице перед витриной с некими — что это? Хозяева дома фанатичные путешественники? Не важно — копна зеленых волос с телом под ней. — Амами? Они же учатся в одном классе. Говорят впервые. — И ты здесь? Рантаро, кажется, был счастлив видеть его.

***

— Предлагаю взять в заложники программиста. — Каким образом? — Почему ты вообще спрашиваешь об этом, Сайхара? Ноутбук пришлось держать на подставке с вентилятором. — Если хочешь, я могу... — Все нормально, — Кокичи прервал его. — Ты можешь помочь мне только навыками программирования. Хотя, думаю, это лишнее. — Выражение крайней задумчивости на его лице стало привычным. — Подойдет какой-нибудь блог или веб-страница. Проблемы с определением местоположения... Но я почти разобрался. Осталось додумать... Шуичи не слушал его. Пытаясь смотреть в экран, он мог видеть лишь ключицу Кокичи, сидевшего совсем рядом. Что-то происходило с ним. Не с Кокичи. — Кокичи. — Если ты опять собрался сказать какую-то там неправду, то знай, что я перестаю тебя слушать. Отдай ноут. Пытаясь поставить его где-нибудь рядом, Шуичи просто мечтал поговорить. — Я хочу поговорить с тобой, — проговорил он. — Говори. — В последнее время я сам не свой, — Шуичи стал подбирать слова, которые едва ли что-то по правде значили. Руку на лоб — прохладную ладошку, такую, что Шуичи едва сдержался, чтобы не ухватиться за спасительное запястье. Знал же, что отпугнет Кокичи. — Ты устал? — Да. Очень. — Из-за всего этого, наверно... — Не первый день Шуичи пропускал мимо ушей все связанное с их планом, будь то новости с телевизора или что-то, слетавшее с губ Кокичи. Было видно, как меняется его лицо с счастливого на озабоченное, как становится задумчивым и как отворачивается, не замечая реакции. Но Шуичи едва мог с собой что-то сделать. Вот если бы на Кокичи можно было просто смотреть, тогда да, конечно. — Может, отдохнешь? — Но... — Я пока всем займусь. Предоставь это мне. — Почему ты делаешь все это? — Я уже объяснял и второго раза не планирую. Что бы Кокичи не продолжал говорить, Шуичи перестал различать его голос. Вернее, только этот голос и слышал: вместо всех звуков, шума с кухни и с улицы; только понял, что собирается заснуть здесь, в гостиной, у Кокичи на плече. И заснул, впервые проспав достаточно крепко без всяких дурацких снов.