Ультранасилие

Без шока Кокичи да еще двумя пальцами взялся за ослабевший подбородок Сайхары, лежавшего на диване лицом вверх. Повертел за него в стороны, перемещая голову разными к себе щеками, пока не убедился: тот еще пролежит. Тогда же Шуичи схватил его за руку, чтоб отвести от себя. — Нормально все. — Ты бледный какой-то. — Мне плохо стало, — еще помолчал с закрытыми глазами. — Теперь оттирать это... что это? — Кровь, — обрадованно отвечал Кокичи, наклонившись ближе. — Самая настоящая. Видишь? Он упорно указывал на свой лоб. — Иди отмойся, — устало прогонял его Шуичи, пока Кокичи не ушел, впрочем, довольно удовлетворенный — достаточно, чтобы продолжать улыбаться, слишком громко отсуткивая ступнями по лестнице. Разобрав знакомый запах, Шуичи понял, что у них больше нет годового запаса соуса барбекю. Его сон, бывший крепким и приятным, нарушился так несправедливо и обидно: из-за желания коснуться того, кто рядом — пусть и во сне. Теперь кошмар продолжался под смех Кокичи, который уже выбрался из душа с мокрой, наверняка пустой головой. — Прости, что не предупредил, — сказал он, усаживаясь к Сайхаре на диван где-то в ноги. — В другой раз будет иначе! — Господи, ты что, обиделся? Но для Кокичи, кажется, уже не существовало обиды: садистское удовольствие от перепуганного Сайхары, зрачки которого до сих пор беспокойно вращались по периметру зала, чтобы уловить, где исчезает Кокичи, наворачивающий круги по комнате. — Сядь, — сказал он, — пожалуйста. — У меня недостаток физической активности. — По телевизору есть спортивные каналы. — Стой! — воскликнул Кокичи так, что Шуичи едва подавил желание вскочить: да и помогла ему в этом только тяжелая голова и нежелавшее двигаться слабое тело. Шуичи еще приходил в себя, и рука, тянувшаяся к пульту, дрожала, не в силах ничего удержать. — Хочешь его включить? Шуичи замешкался. — Я думал, ты хочешь. — Я-то хочу, но сейчас — боюсь. После этого только и после того, как Кокичи все же сел к нему снова — на подлокотник, бывший совсем близко к голове, — Шуичи понял смысл простых, быстрых слов. Что-то сковало его: он вспомнил, что они натворили несколько часов назад. Он помнил об этом и так: по тому, как обижено Кокичи каждым действием обвинял его во всем, что Шуичи, увы, заслужил, но теперь, осознав, что неосторожная кнопка пульта решит их судьбу, перепугался снова и побледнел больше: достаточно, чтобы взгляд Кокичи смягчился, а колкое слово звучало меньше. — Представь, если скажут еще: убийство. А ведь должно быть самоубийство. Двойное. — Я думаю, ты достаточно ясно все расписал. — Спасибо, что высоко ценишь мои литературные таланты. Они смотрели на свое отражение в черном экране; из колонок — тишина, та, что так часто бывала дома. — Когда твоя мама придет? — Не знаю, — беззаботно ответил Шуичи. — Надо ей позвонить. И эта беззаботность в нем была главным, что волновало Кокичи — несильно, но ощутимо. Все в нем случайно сжималось от мысли, что это доверие судьбе и случаю доведет их до трагичного конца. Об этом он решил предупредить сразу, но Шуичи, на удивление, начал первым. — Ты не заметил, наверно, — на этом слове Шуичи виновато остановился, — но ночью мы кое-что оставили на месте убийства. — У Леона? — Нет, во время убийства Саяки, когда... — Нет, я заметил. Ты оставил там кепку. Кепку. Кепку черную и свою любимую эту самую — Кепку? Шуичи, кепку — Кепку. Я тогда Но Шуичи кинулся через диван, почти свалив его на себя и пол, почти перевернув через спинку, почти повредившись сделал все, чтобы добраться туда, где могла бы быть кепка: это невнятный скрежет вешалок друг об друга будто крюков и еще глухие удары шляп и разных уборов для головы, которые раздаются, если раскидывать их в разные стороны — делать то, что делал Шуичи, и что слышал Кокичи из зала и слышал сильнее, крадясь по коридору, чтобы глазами увидеть вывернутые ящики и шарфы на паркете и Шуичи там же, прижимающий к голове ладони будто удерживая чертову кепку. — Еще и кепку, — повторял он. «Еще и». — Еще и? — Еще и кепку. — Еще что-то? — И кепку. — «И кепку»? Что еще-то? Кокичи с трудом оторвал руки Шуичи от его головы и заставил подняться на ноги. Истерика продолжалась в молчании: какая тайная история связывала Шуичи и кепку, Кокичи все еще не было интересно, но факт — неоспоримый и неприятный — существовал, имелся, заставлял трясти Сайхару снова и выпытывать, что осталось еще. Кроме кепки. — Как я выйду на улицу? — В чем проблема? За немалое пребывание в доме Сайхары Кокичи выучил, где находятся кружки и как ставить чайник, чтобы не спалить кухню — зачем на нем столько кнопок? Шуичи почти знобило до стучавших зубов — это, может быть, от злости, но надо принять все меры, даже если этот чай окажется кипятком на его коленях или у Кокичи на лице. — Я не могу. Не так долго. — Возьми другую бейсболку, — пожал плечами Кокичи, перед ожогом успевая поставить горячую чашку перед Сайхарой. И сразу отвернуться, воспринимать Шуичи лишь на слух: неважно, прятался от непонимающего взгляда или от благодарного. — Ты прав. Возьму. — Пока пустела чашка, Кокичи успевал оглядеть кухню снова, замечательно приметив, что ему не придется прятать ножи. — Но что делать с той-то? — Она подписана? — Она подписана. Она оказалась подписана. По словам Шуичи, которым верить вообще-то нельзя, лучше бы он наврал, внутри на аккуратно белом кусочке ткани, прицепленном совершенно искусственно, было вышито полное имя и адрес. — Чтобы ее вернули в случае потери. — Ты дошкольник? — Она со мной со средних классов! — У тебя голова не увеличилась с тринадцати лет? Мозг совсем не растет? — Там ремешок, она расширяется! Прекрати. — Они переругивались на пути к комнате. — Почему ты вообще не сказал мне, если заметил? — Ты знаешь, почему. За закончившим их спор дверным хлопком они оказались наедине с будильником, который радостно отмечал время, служившее для других людей пробуждением. Никому из них не удалось поспать. — Я могу съездить за ней. Только скажи, что еще должно быть там. — Ты сразу поймешь. Этого предмета там точно не должно быть. Кокичи потерял надежду прожить еще минуту с Сайхарой Шуичи без загадок. — А ты что будешь делать? — Оттирать с асфальта размазанный тобой соус, — Шуичи сонливо потер глаза. — Потом лягу спать. Ты тоже.

***

Воскресным утром метро позволяло дышать, и улицы были свободны: двигаться между домами позволялось легко и быстро. Так, чтобы никто и не заметил снующего от здания к зданию Кокичи. Как он должен был найти тот несчастный угол? Возможно, одна из стен была отмечена граффити или лишней коробкой, которые всегда оказываются в таких местах, но вряд ли вчера у Кокичи был шанс разглядеть их. Пересекая пустые дороги, он раздумывал, хорошей ли идеей было навестить дом Леона? Подглядеть: началось ли расследование? Нет, нет, не нужно: Кокичи держался, убеждал себя и убедить смог. Там, конечно, могли набежать какие-нибудь фанатики, могло оказаться много народу, но неведение было лучше для Кокичи. Для него самого. Но если процесс был запущен, расследование шло, полиция чистила улицы, то весь этот безлюдный, кричащий каждым поворотом о своей опасности район должен был быть огражден и изучен. Никого не было. Кокичи без надежды бродил, пытаясь выйти к знакомому закоулку, пока удача не улыбнулась ему: что-то хрустнуло под ногой. Он вытащил из-под ступни треснувший тюбик помады. Оказавшейся белой — гигиенической. В общем, что-то такое, подходившее для девчонки. Еще пару дней назад Кокичи бы не поверил, что Майзоно Саяка носит с собой не ослепительно розовые помады, не кричаще алые и не загадочно темные; но, черт возьми, это была просто Саяка, просто Сайзоно Маяка — конечно, у нее трескались губы. Как и у всех людей. Сунув его в карман — это ли была вещь, о которой говорил Шуичи? — Кокичи узнал перед собой то самое место. Да, то самое. Просто «то» — достаточно. Никакой кепки не было. А если бы была хоть какая-то, Кокичи бы легко узнал кепку Сайхары Шуичи. Там же написано. Помада, должно быть, выпала из сумки, которая прыгала и вертелась, пока ее превращали в оружие. Это ли было вещью, из-за которой волновался Шуичи? Среди темного, серого ничего неуместного не было. Перед тем, как вернуться в знакомый район — где дома одинаковые, чистые и так далее, Кокичи уже надоело, — перед тем, как сесть на метро, он пробрался в свою квартиру, за все время не тронутую, и закрыл балкон. Эта дверь его все же нервировала.

***

Вежливо пропуская вперед огромную машину, Кокичи двигался в сторону дома. Был где-то полдень, у Кокичи с собой — успешно купленное рисовое печенье на те последние деньги, которые ему удалось найти дома. Самое ужасное было в том, что Сайхара любил их тоже, поэтому стоит съесть все, пока тот не проснулся, иначе придется делиться. Так размышлял Кокичи, когда увидел стройную руку со звенящим браслетом, запястье которой пряталось в рукаве пиджака. Эта рука доверительно махала ему совсем близко, но терпимо: Кокичи еще не успел свернуть к дому Сайхары, когда с порога его поприветствовала мать. Она увидела его совсем издалека. Та самая. В очках. Сумкой и другими аксессуарами она приветствовала его как равного: видимо, у Шуичи было столько одежды, что она не заметила в рубашке на Кокичи ничего, кроме логотипа бренда. Казалось, она настроена поддерживать разговор, пока видит его кроссовки, которые, кстати, мирно спали несколько лет в их обувном ящике. Разумеется, она спросила, что он тут делает. — Я здесь живу, — соврал он. — Дальше по улице. Мамаша Шуичи была очень довольна этим ответом: она не знала соседей, видимо, не желая их знать. Но бывает приятно повидаться с ними — тем более, если они дружат с твоим асоциальным сыном. Наверно, так она решила, продолжая с Кокичи простой разговор. Нужный обоим. Кокичи должен был попасть в дом. — Да, это школа... — он придумал название школы, когда она вспомнила про значок на его форме. Видимо, она и правда не знала, кого там держали на самом деле. Это все замечательно, но ведь можно пригласить его в дом. Она пригласила Кокичи в дом. В прихожей он успел швырнуть печенья за прибранные после утренней истерики куртки, разуться и отметить, что вся обувь Шуичи похожа между собой, и кроссовки, слезшие с его ног, будет сложно отыскать, если ему снова придется возвращаться домой. С мамашей Шуичи в доме стрелки у всех часов сговорились вращаться медленней: Кокичи успевал и вести разговор, и измучить себя вопросами. Во-первых, для чего он здесь — ей зачем это? Во-вторых, его волновало, конечно, когда и как он научился так врать, что уже поверил в свое благородное происхождение и отцовский бизнес по изготовлению, хм-м, Кокичи уже забыл и надеялся, что эту деталь не придется называть вновь. Он чуть не попросил ее не будить Шуичи, когда она двинулась наверх, в комнату. И жалел, что знал дом до подробностей: ему было нечем заняться, пока оба Сайхары спускались вниз. Не поглядеть на картины, ни на мелкие украшения, не восхититься подушками и мягкими креслами. Лишь подыграть Шуичи и удивиться тоже: очень давно не виделись. Только Шуичи обнял его по-настоящему. — Соня, Шуичи! Твой друг уже успел вернуться домой. Тебе стоит брать с него пример: начинать день с прогулки. Шуичи неуютно поежился, медленно садясь на диван. В присутствии матери он был странно молчалив. И мрачно глядел на Кокичи, беседующего с ней — но благодарно, что ли. Она предложила заказать завтрак или что-то другое, на что Кокичи согласился со знанием дела. — И подружку нашел, и нормальных друзей. Шуичи, еще немного, и стану самой счастливой мамой на свете. — Что-то такое сказала она под веселую растерянность на лице Шуичи, терпевшего от Кокичи бодрые толчки коленом. — Надеюсь на это, мам. С телефоном и пультом она управлялась прекрасно и одновременно. Начав звонок с коротким приветствием оператора, она включила телевизор и скрылась в проеме кухни. На экране около дома Леона изображение было замазано пикселями.