Ультранасилие

— Слушай, Шуичи, — сказал он, и сколько шепота нашлось в этом «слушай, Шуичи» — невыносимо, чтобы расслышать, — где работают твои родители? — Отец удаленно обычно. Мать со скуки бывает на. — Он вдруг замолчал, и его руки покрепче сжали подушку, которую он держал вместо, что ли, игрушки плюшевой? — Фирме. — Вашей фирме? — Да. — Что за фирма? — Не знаю. Они лениво лежали на той самой постели, которой довелось терпеть и слезы Кокичи, и его бессонницы перед ноутбуком и без него, и вообще все, в чем он участвовал по своей исключительно воле. Пусть Шуичи поменял простыни на совсем чистые и не успевшие огрубеть от машинной стирки, ничего своего на своей кровати он больше не чувствовал. Даже то, где он лежал все время — с краю, — казалось, было лишь разрешением от Кокичи провести рядом еще одну ночь. — В смысле «не знаю»? Ты не знаешь, где работают твои родители? — Кокичи отобрал у него подушку, за которой — огромной — не было видно лицо. Спокойное и бесстыжее, хотя Кокичи был уверен, что Шуичи врет. — Да. Это нормально. Мои одноклассники тоже не знают. — Ты просто с ними не общаешься. Кокичи отвечал ему через плечо, через спину, через дверцу шкафа: как угодно, но обязательно перемещаясь по комнате в утренних хлопотах. Сегодня Шуичи болел — «болел» — и весь день валялся в постели. Так его оставила мама: дрожащего на кухне (скорее от холода), бледного (скорее от генов), стучащего зубами (скорее притворно). Проследила, чтоб он не упал, добираясь до комнаты, — и ушла. Зря Кокичи прятался в ванной. — Это правда, Кокичи. — Он притворялся слепым — только так мог следить за беспорядком в своем шкафу, за снявшим футболку Кокичи, верящим, что Шуичи крепко зажмурился, не подглядывает. — Почему ты спросил? — Пытался понять расписание твоей мамы. — Я тоже не понимаю. — У нее нет — у нас есть. Все вещи на его столе стали причудливо сложены в неизвестном раньше порядке, так, чтобы Кокичи всегда знал, где и что. Случилось это как бы само собой, от вечеров, в которые Шуичи оставался без стола и кресла и даже перестал делать домашку, потому что просто не мог: да, разумно уйти вниз или выгнать Кокичи к черту, но у него же такие с лягушачьей гибкостью расставленные ноги (одна обычно под собой с отставленной вбок коленкой, вторая неизменно дотягивается до пола), такие острые, когда он бесконечно что-то пишет, локти, часто краснеющие, если он подолгу упирается ими на кофейный столик в зале, стоит Шуичи «заболеть» на подольше. В общем, стол перешел в скромные владения Кокичи, в которых числилась всего лишь вся комната. И худой, но исписанный плотно листочек, вдруг взявшийся из какой-то книги, не удивил Шуичи своим наличием. А оказавшись у Кокичи в руке и став протянутым прямо в постель — вполне. «Спам на форуме, в социальных сетях Несколько акков Больше 100к подпс. Жертва типажа Саяки: популярный подросток» — и все в таком духе. — Что это? — Программа-минимум. Кокичи стоял почти над душой; повезло: не был высоким достаточно, чтоб испугать или надоесть. Но находился опасно близко к Шуичи, уже мечтавшему его схватить — несильно, лишь рукой притянуть — и повалить рядом, чтобы забыл о своих листочках и планах. — Пока не найдешь другую жертву, надо везде светиться с ронпой, чтобы ее заметило много людей, — пояснил Кокичи сурово, замечая растерянность на заспанном лице. — Шуичи, просыпайся. Это очень важно. Он сумел лишь сесть на постели, откинув одеяло в сторону — и все равно оно спало на пол. — Может, притормозим? Возьмем перерыв. — Времени мало. Шуичи, почему ты, — он аккуратно вернул листок в книжку: то ли детективный роман, то ли учебник по биологии, — такой? Тебе напомнить, сколько у меня было возможностей сбежать? — Ты ни одной не воспользовался, — ответил Шуичи и откинулся на кровать обратно. Вставать ему было невыносимо. Кокичи слишком много требовал: забыть про то, чем теперь они были связаны. Были же? Тем, что ему было важнее само- и не только убитых подростков. Как ему было думать про что-то иное, когда вот он — Кокичи? — Иди ко мне, — он поманил его рукой, полный надежды на то, что Кокичи осмелится подойти к нему снова и будет рядом. — Потому что это я. Причина не в твоем бесконечном везении. Если ты не заметил, я зачинщик этого кровавого карнавала, в который мы хотим превратить все школы Токио. — Чтобы как в «Клубе самоубийц»¹, когда они с крыши всем классом? — Я не смотрел. — Давай посмотрим. И Шуичи так обрадовался чему-то, что забыл, как слабели руки и тяжелела голова из-за наволочки, с трудом отпустившей его. Он поднялся, совсем не шатаясь, как то бывает обычно от безделья и сна, и подошел к Кокичи. Близко, нехорошо близко. Еще и за руки взял — здесь сложно сохранить хладнокровие (руки у Кокичи горели, как и щеки). — Я попрошу маму куда-нибудь уехать. Просто сядем вечером в зале, посмотрим с телека. Или можем в кино сходить, если другой фильм хочешь. — Не хочу я ни в какое кино, Сайхара, отпусти. Он тер руки то ли обиженно, то ли как после бокса — в любом случае, отвернувшись. Сейчас Шуичи был для него опаснее, чем месяц назад, когда обещал вонзить нож в горло и угрожал безболезненной смертью. Он был ему вместо ловушки, его рот с зубами, будто специально наточенными, — вместо капкана. Все равно, оставаясь сзади, приближался и обнимал, предлагал сходить куда-то еще, в какой-то ресторан европейской кухни, обещал ему Роппонги², Гиндзу³, обещал сводить на фестивали фейерверков и фонариков, которые будут совсем скоро, летом. — Я никуда с тобой не пойду, ты какой-то сумасшедший. — Тебе разве не интересно? — Интересно, если ты перестанешь дышать мне в ухо. «Дышать мне в ухо» — огрубил как мог, лишь бы прекратилось мягкое дыхание — настолько щекотно, что если не вырваться, станет слишком приятно. Это Шуичи всегда заметит. — Я на кухню. — Можем позавтракать в Акасаке⁴. Это близко, минут двадцать на машине. — Шуичи, успокойся. — Там есть отличный ресторан на вышке отеля. Вид на телебашню. — Почему ты... — Ты все время тут, — Шуичи предугадывал все вопросы, имел все ответы; он стал слишком серьезен и определено рассчитывал затащить Кокичи к себе в машину, а потом и на шестидесятый этаж небоскреба или что там — Кокичи понятия не имел. — Это несправедливо. У тебя уже недостаток солнечного света. Кокичи оставалось лишь переодеться во второй раз.

***

— Это тебе не каталог жертв. Вечером, пока мамаша в баре —развлечение не только среднего класса, а в принципе всех, кто работает, — Кокичи занял диван внизу — тот был ему вместо кровати. — О чем думаешь? Это тебе не каталог жертв, — повторил он. — Я серьезно, смотри, — Шуичи подал ему разворот с распечатанным на оба листа лицом. Шаблонно: светлые волосы, голубые глаза. Таких девочек, убежден Кокичи, выпускают в коробках с пластиковыми вставками, чтобы каждое издание подобрало куклу по вкусу. — Известная модель. Старшеклассница Эношима Джунко. — Отлично, сейчас позвоню Рантаро и напрошусь к нему на фотостудию, узнаю время ее съемок. — Рантаро работает на фотостудии? Кокичи уже не смотрел ему ни в глаза, ни в лицо, ни даже на блестящие щеки Эношимы Джунко. То, что стояло перед ним — словно сплошное облако из всего, что содержит Сайхара Шуичи, — дрожало и рассеивалось, ускользало; ускользал ход мыслей Шуичи — чем он вообще думает? Почему задает такие глупые вопросы? Слушает ли вообще? И правда, чем же он думает. И о чем. — Откуда я знаю? — Вы часто общаетесь, — хмыкнул он недовольно, поморщившись. «Сам начал, теперь корчится» — подумал Кокичи, но не хотел мучить Шуичи и все же подвинулся, чтобы тот сел к нему. — Я про то, что Саяка была даром свыше и божьим подарком. Нас к ней привела сложная цепочка событий. Никакие Эношимы Джунко нам не светят, — он забрал у Шуичи журнал и швырнул его далеко достаточно, чтобы никому не хотелось его поднимать. — Я не знаю популярных токийских подростков. Можем перейти на обычных. — Твоя кровожадность, — Кокичи провел по руке, которой Шуичи держался за спинку дивана, — пугает. — Врешь. Тебе не страшно совсем. — Ты прав. — Он дошел до ладони, и Шуичи был совсем не против убрать руку, переплести пальцы. — У тебя всегда такие руки холодные. Не потные, в смысле. Мне нравится. Лишь пара часов отделяла их от другого дня, но эти вечера, казалось, не имеют никаких концовок, финалов. Во всем виноват сон, правда: они засыпают и как в портал проваливаются в новый день, хотя могли остаться рядом надольше, больше. Думал ли об этом Шуичи? О чем он вообще думает? — О чем ты думал? У тебя было хмурое лицо. — Хмурое? У меня хорошее настроение. — Собранное такое. Сосредоточенное. — Я думал об этом диване, — сказал он, и даже не улыбнулся, когда Кокичи засмеялся. — Серьезно, слушай. Ты лежишь на нем, а мне раньше запрещали сидеть. — Почему? — спросил Кокичи, надеясь не пожалеть о вопросе. Слушать ничего душераздирающего он не хотел. Хотел продолжить ерзать затылком по круглому подлокотнику, стараться спихнуть Шуичи, которому сам и позволил сесть, смеяться дальше — тем более, когда они так рядом, снова рядом, снова касаются всем, чем возможно и во что трудно поверить людям. — Никому нельзя было. Это был диван для красоты. Терпеть на нем пятнышко. Только ты не увидишь — кроме отца его не видит никто. — Жуть какая. Диван вместо скульптуры. — Мы же японцы. Прожили бы на котацу, — очевидно цитируя одного из родителей, может, даже обоих, Шуичи принял серьезный вид — лишь на секунды, вообще не достаточно, чтобы ему поверить. Едва сдерживая оскал, пробивавшийся сквозь улыбку, он наклонился к Кокичи ближе — снова грудью на грудь, снова близки. — Поэтому мне всегда хотелось натворить что-то плохое на этом диване. Отталкивать Шуичи было всегда бесполезно. Когда он лез целоваться — особенно. И особенно, когда он вытворял это с шеей. Контроль, не контроль, но мокрый язык и след, к которому губы прижаты плотно, вокруг которого сомкнуты и на котором тепло настолько, что остается положить Шуичи руку на голову, умоляя, чтобы не отрывался и скользил по чему дотянется дальше, и чтобы собственный рот не открылся предательски, потому что переносить это молча — невыносимо. И рука, которая нужна, вроде, чтобы держать лицо, чтобы держать эту шею и удерживать Кокичи от дрожи — той самой, которая из щекотки перерастает в отчаянную отдачу, податливость, — вдруг опускается ниже и по футболке, зачем-то ставшей чувствительно тонкой, ведет до резинки штанов, до бедра, по которому достаточно провести ладонью, чтобы рука оказалась между сомкнутых ног — тогда их можно легко развести. И теперь-то можно сдуру пнуть ступней Шуичи по животу, чтоб он отлетел на конец дивана и зашипел, ведь, сука, больно. — Прости! Больно? Конечно, больно. — Извини, Шуичи, это... Случайно. Не знаю! Он приблизился к нему, и пусть рука, потянувшая к себе голову, пусть чтоб успокоить, чтобы погладить бережно, заботливо, извиняясь, имела все шансы быть откинутой — Шуичи не сделал этого. Только прильнул ближе, не боясь другого удара под дых или куда угодно, отчего органы сведёт. — Ты слабо бьешь. Это же опасно очень — опасно до безумия. Если Кокичи так дергается от простой ладони, то как тогда мог бы Шуичи, пока его обнимают настолько нагло, всеми руками? Никак, конечно. Еще бы вытерпел? Разумеется.