Ультранасилие

Когда она наконец ушла, Кокичи был рад выбраться. Совсем утром, настолько ранним, что живая душа не должна просыпаться, он решил добраться до ванной прежде, чем Шуичи истратит на него свои слюни. Простой футляр из пластика, который будто ломаешь надвое при открытии, и внутри — обычная щетка для десен, которой Кокичи зачем-то так драл себе рот, что обязательно с зубной пастой в раковину летела кровь. У мамаши Шуичи вошло в привычку ловить его в пижаме и с лицом, измазанным до ожогов белым. Эта зубная паста, клявшаяся отбелить зубы, даже язык мучила и оставляла его вне самого Кокичи — настолько он терял чувствительность ко всему. Еще и чистил их неаккуратно — до боли, до того, что щетина с его щетки всегда торчала каким-то библейским нимбом вокруг той головки, что старалась ее удержать и не дать рассыпаться. Где боль, там шум — закономерность, выверенная по канонам ужастиков. И Кокичи, будто сам герой второсортного хоррора (жизнь напоминала ему фильм: артхаус с эротизированным насилием), поверил, что в дрожащей ручке ванны виновны они, они тоже — все, что способно к страху, что вызывалось его напугать. Поэтому за секунды запихал себя в шкаф для полотенец и халатов, радуясь, что не вышел ростом и не страдал оттого, что был заперт в тумбе. А в ней через плотные, но все же решетки, то есть палки будто от жалюзи, все было видно: обнаженные женские ноги в тапочках, вставшие перед зеркалом над раковиной, над кинутой зубной щеткой Кокичи, разодранной и страдающей, умоляющей себя выкинуть. И мамаша Шуичи возилась там столько же, сколько нужно было для перелома спины и вечного горба, на который Кокичи обрек себя, когда выбрался, разогнувшись через хрустящие кости. Его щетка парадоксально бережно была отодвинута в сторону к стакану со всеми остальными почти такими же, только для тех, кто умеет чистить зубы. Та, которой едва не гладил себя по деснам Шуичи (от него все равно потом несло мятой), тоже была и была видна, в общем, не проглядеть. Будут теперь ли у них проблемы? Шуичи ответил: — Нет. Спустя пару дней — за такой-то срок могла бы к нему подойти. Как не мог он видеть этого раньше, почему не верил, почему выбирал удачу, а не то, что вокруг, над головой? Для Кокичи все вдруг стало прозрачно, будто потолок над ним протекал, как бумага становясь мокрым, просвечивая. — Им на тебя настолько плевать? — Так лучше, чем раньше, — отвечал он, появляясь в гостиной с парой железных банок. — Мать даже не видит твою газировку в холодильнике. — Ты хранишь ее там? — Кокичи испугался лишь на секунду — пока в его руку банка не опустилась холодной, мокрой и покрытой каплями после морозилки. — Да. Она уверена, что это моя. —Ты будешь? — Шипение после щелчка и Шуичи, вежливо отказавший. — Я не люблю. В последние дни мая, казалось, Земля решила приблизиться к Солнцу, чтобы самой нагреться своим северным полушарием, восточной его частью — пронзить Японию раскаленным лучом достаточной силы, чтобы Шуичи перестал ходить в школу по причине «в форме душно». — А что любишь? — Воду, — ответил он, верно поняв вопрос и без опаски садясь на диван перед выключенным телевизором. — Школу прогуливать, — игнорируя, что и так жарко, и так дышать нечем, он различал воздух только у колен Кокичи, на которые сложил голову. — Когда ты не пинаешься. Кокичи собрался ответить, что зачем тогда ложится ему на ноги и пусть вообще убирается, но вместо всех слов рукой провел Шуичи по взмокшей голове — липкий запах пота и научившейся плавиться кожи преследовал их повсюду, не встречая никаких возражений. — Кокичи, можно спросить? — Нет. Тогда его рука перешла на затылок, от природы будто бывший холодным, как и многие части тела Шуичи: пальцы согревались лишь в теплых местах, нос, как у котенка, был всегда ледяной. — Кокичи, я давно хотел у тебя спросить. — Так лучше. Шуичи развернулся в его руках и теперь смотрел вверх, на голову Кокичи, которую тот тоже наклонил — все для пытки, видимо, зрительным контактом или чем еще, что изводило их ежедневно. — Как ты умудрился заблудиться? — Не понимаю. Из-за машин, из-за других зданий солнце проникало к ним скромно: все, чтобы увидеть его полоску — неважно, насколько широкую — ручьем ползущую от рамы по стене к полу, к ковру и к дивану, перевернутым водопадом забравшуюся к Кокичи на колени, а значит и на лицо Шуичи, уставшему из-за нее хмуриться. — Как ты попал в тот переулок? — В какой? — В котором был я. — Ты теперь веришь в судьбу? Лишь удобнее разгибаясь, выворачивая наизнанку влажную изнутри кожу — это, казалось, он пытался сделать, поднимаясь, но лишь приблизился к Кокичи; пусть теперь они были наравне, их головы — невыносимо далеко: всегда далеко, если Шуичи не может дотянуться до него языком. — Не об этом. Я много думал, почему ты там оказался. Ведь ты не гулял, ходил из школы до дома. Зачем тебе было идти куда-то незнакомым маршрутом? И так далеко. — Я не помню тот день, — сказал он. — Может, ты от кого-то убегал? — Нет. — Тебя кто-то обидел? — Да нет же, — Кокичи отмахивался, отдергивался, вертелся не в силах деться из ловушки в углу дивана, ведь весь путь — это только Шуичи, лезущий обниматься. Своими длинными руками за спину, ладонями наверняка общупавший всю ее от жары влажную, и этот вечный подбородок у Кокичи на плече, достаточно острый, чтобы хотеть выбраться, достаточно тяжелый, чтобы не суметь это сделать. — Я не дам тебя в обиду, — пообещал он с придыханием таинства, клятвы — как бы тихо не говорил это, прямо в ухо — попадание в цель, никуда не деться, не притвориться, что не расслышал. Пусть Кокичи и решил, что ему это совсем не нужно и со всем он справится сам.

***

Мамаша Шуичи — «эта женщина», как решил называть ее про себя Кокичи, потому что Шуичи в его жизни стало слишком много — уже была дома. Не один час — только что отпустила сына, у которого один путь — наверх. То есть в комнату. — Новости? — без интереса Кокичи на его кровати листал пальцами что-то из тайника, которым Шуичи запугивал его лишь вначале. Теперь записи, сохраненные бережно за пару лет, были общим оружием. Пусть Кокичи и не понимал, насколько они помогут. — Мать хочет встретиться с Асахиной. Утвердили встречу на приезд отца. — Асахина — это? — Моя девушка. — Точно. Только здесь ради одного подтверждения мифа — подтверждения, что миф мифом — Кокичи захотелось повторить те движения, которыми Шуичи из ночи в день вымаливал его подойти ближе. — Она же не знает, кто она. — В этом проблема. — Вот только его не нужно было упрашивать. Он сам пришел, сам лег, сам в ноги — словно ждал другого удара. — Что будешь делать? — Решать проблемы по мере их поступления. — Идиотизм. — Можешь? — попросил он лишь словом, подвинувшись ближе — настолько, чтобы только до головы, но доставала рука Кокичи. В приюте не было кошек или дворняг — не было у кого выучиться глажке. Поэтому Кокичи боялся, что ладонь его всегда дрожала и была слишком грубой, и скорее похлопывала, скорее била, поэтому его кисть сводило от напряжения, когда он ею одной пытался себя удержать и быть более ласковым, чем ему довелось испытать в жизни. Но Шуичи, нельзя отрицать, отлично его натаскал. И все же не избавил от моментов, когда руки Кокичи коченеют и впиваются ему в волосы. — Ты чего? — Шуичи, — произнес он, и это было только начало. Он вдруг поднялся и Шуичи потащил за собой, чтобы тот увидел вместо глаз ледышки: столь же прозрачные, столь же стеклянные, столь же слепые, и зрачки оказались мелкими, округлились; или это, наоборот, большие, заслоняющие белок? — Шуичи, — сказал он, и пальцы его стали острыми — иначе как объясняется боль, проткнувшая Шуичи запястье? — Что случилось? — Шуичи, — повторил он еще раз, меняя в цвете лицо из-за глубокого вздоха — как перед плаванием. Перед тем, как надолго нырнуть. Шуичи оставался абсолютно спокойным и терпел то, во что превращалась его рука. Кокичи еще раз шевельнул губами по-рыбьи и выдал: — Ты говорил, что Аой входит в список поступающих в «Пик надежды», а туда берут тех, кто в чем-то хорош, а люди, хорошие в своем деле, популярны, например Саяка, она же тоже среди претендентов, помнишь, сколько статей мы прочли, то есть если у тебя есть какой-то талант, то он может сделать тебя популярным, то есть если мы откроем сейчас список нацеленных на «Пик надежды», то среди них будут те, кто такие же, как Саяка, то есть известные, важные обществу подростки, и среди них будут те, кто из Токио, потому что это крупнейший город Японии, здесь больше всего людей и подростков, то есть у нас будет список потенциальных жертв, участников, игроков ронпы. — Кокичи. Кокичи снова стал мальчиком с по-детски белым лицом. Ради этого стоило разрешить ему вновь добраться до ноутбука.

***

«Пик надежды» гордился списком самых востребованных абитуриентов в стране — такими становились его выпускники. — А ты бы, Шуичи, туда с каким талантом прошел? — Абсолютный ебнутый. — Не говори так. — То ли выдохся, то ли смягчился, но Кокичи позволил себе сесть к нему ближе и даже прижаться, устало уткнуться ему головой куда-то, где Шуичи его поддержит, из другой руки не выпуская мышку. — Там что-нибудь есть? — Этот Кокичи, этот самый Кокичи научился задавать вопросы ради вопросов, ради того, чтобы все вокруг разложилось, разнежилось — и у него отлично получалось. Сортировка по городу. Токио — главная точка их отправления. — Спортсмены не подойдут. Они известны среди таких же спортсменов, за них борятся команды и клубы. Но нам нужен кто-то с влиянием... подскажи. — Психологическим. — И с ним тоже. Фамилии сменяли друг друга, иногда повторяясь — или сливаясь? И все же это интересно: подсматривать, чем другие лучшие тебя. — У некоторых такие странные таланты. Абсолютная принцесса, абсолютный азартный игрок... — Абсолютного якудзы там нет? Шуичи усмехнулся и пролистал страницу еще раз. — Ничего подобного. Может, не все здесь есть. Какие-нибудь секретные таланты у них. Но если тебе хочется запретного, то есть абсолютный глава банды байкеров. — Кто такой? — Овада Мондо. Ко всему готовый Шуичи не ожидал, что на плече станет так пусто в мгновение, не успевшее стать им схваченным. И такого уж вздоха — такого, что все завяло вокруг. Не почернело, а опустело; но не очистилось, а лишилось смысла. — Что с тобой? — оставив Оваду Мондо, но поняв, на нем все сойдется, Шуичи смог отыскать Кокичи и вытащить из всего, что превращало его лицо в дыру. — Я знаю его. Стало время Шуичи трясти его за запястья, унимая в себе мандраж. — И он правда глава банды байкеров? — Не знаю, мы не общались. Он из моей школы. И стало так тихо, что каждое третье слово из телевизора снизу оказалось вдруг различимо. — Он, кажется, типичный задира, — сказал Шуичи, рассмотрев фотографию, найденную за пару щелчков. — Меня не задирали. — Я не говорил этого. Шуичи не говорил этого и закрыл ноутбук скорее, будто тот был выкрашенной в серый дощечкой, не имевшей общего со списком фамилий, среди который застрял Овада Мондо. — Кокичи? — «Кокичи, Кокичи» — что ты заладил? Слов других нет? Это был Ома Кокичи — вновь отвернувшийся к стенке, вновь спрятавший голову и свое лицо, неизвестно каким теперь ставшее. Оно никогда: грустное, невеселое. Пустое, отрешенное — постоянно. Но все же, под рукой Шуичи, настырно трясущей его — довольно бесяче для человека — делалось проще, возвращалось к тому, каким на Кокичи должно быть. — Так ты его знаешь? — Знаю. Нет, я не знаю, где он живет, и следить за ним не буду. — Я буду. — Он очень сильный. Шуичи шутливо напряг мышцу на своей тонкой руке, которую спасала лишь широкая футболка — и стал смешон, то есть стало смешно достаточно, чтобы Кокичи почувствовал себя хорошо. — Я тоже, видишь? — Давай завтра об этом. — Завтра последний день до приезда отца. — Значит завтра. Выключи свет. И Шуичи послушно выключил. Никто из них не посмел укрываться, пока даже окна оставались открытыми; только ночью было прохладно достаточно, чтобы они, приближаясь друг к другу, из-за испарин и головокружений не превращались в что-то единое. — Можешь у меня тоже что-нибудь спросить. — Хоть что? — Что угодно. Тогда он прижал Кокичи к себе, и рука, крепко обхватившая под футболкой спину, не обожглась об горячую кожу. Не обожглась и об лед, как то часто бывало, когда Шуичи пытался коснуться его. — Почему твой отец не вернулся? — Он должен был? Как бы Кокичи не мечтал уличить его в машинальности, рука Шуичи, пусть двигалась сама по себе, но так бережно и без всякого ритма, повтора, что каждый раз он заново открывал для себя эти сонные — во сне — объятия, засыпать в которых было безопаснее смерти. — Разве он не скучал по твоей маме? — Не знаю даже. Мне кажется, мы втроем существуем отдельно. — Тебе не грустно? — спросил Кокичи, боясь услышать ответ. Вдруг успокаивать его придется, вдруг жалеть — ничего из этого он не сделал бы так хорошо, как того желал для Шуичи. Но, расслышав произнесенное тихо ему на самое ухо, заснул спокойно, забыв обо всем. — Больше нет.