Ультранасилие

Кокичи не понимал — не довелось понять, — далеко ли Шуичи до школы, близко ли. Но, очутившись в больничных пейзажах, сопровождавших станцию поезда — кафельные лестницы, обитые плиткой в белый квадратик стены, стерильная чистота, — рассматривая врученную ему тысячу йен, рассчитанную лишь на одну дорогу, проложил в голове путь длиной не менее часа. Тянущийся мимо перемешанных с зеленью жилых домов, монорельс был не настолько пуст, чтоб ощущение апокалипсиса, прицепившееся к Кокичи, с ним оставалось надолго. Оно и вовсе пропало, стоило ему выйти из вагона и по легкому путеводителю дошагать до школы. Пусть Кокичи удалось прошмыгнуть в открытые на обеде ворота, он не знал, с какой стороны подступиться к поставленному будто углом к нему зданию, какой из входов и выходов правильный. Но Шуичи встретил его, как они договаривались, раньше, чем был замечен. И узнан — в рубашке, расстегнутой в воротнике, с пиджаком, явно снятым и накинутым себе на плечо. Всё, чтобы все знали: жарко, жарко, невыносимо. И сам от жары замаянный, но исключительно так, чтоб его звали громче со внутреннего двора. — С друзьями? Они звали не Шуичи — Сайхару. — Сам не знаю, откуда они взялись. — Шуичи изредка оборачивался, смотря на них по-пастушьи, проверяя, не потерялось ли стадо. — Все произошло само собой. — Еще недавно ты сбегал из класса. — Я помню. — Он вдруг взял Кокичи под руку и повел во внутренний двор. Секунда, чтобы не вырваться — приложил все усилия, — секунда, чтоб осмотреться, увидеть: так ходят все. — Меня не выгонят? — Не должны, ты же со мной. Проходя под деревьями, даже к коленям склонившим вытянутые ветки в зеленых листочках, Кокичи узнавал сакуру, высаженную вокруг школы. В апреле здесь, наверно, должно быть жутко красиво. — Я приехал, как ты просил, — напомнил он. Еще утром они договорились: только мать сбежит в магазин (продукты для неясного вечера с Аой), Кокичи выйдет из дома и сядет в поезд, идущий строго по расписанию. А реши она выйти через полчаса, через час? Шуичи этот вариант не рассматривал. — Мне без тебя как-то, — Шуичи уверенно вел его к одной из скамеек под одним из недавно розовых деревьев. В непонятном Кокичи жесте, кинутым одноклассникам — чтобы не ждали, — в уверенности, в которой он знал: там сыщется прохлада, там будет тихо — во всем узнавалось, что Шуичи давно проник школе под кожу, в самый ее скелет, — неловко. «Мне без тебя как-то неловко» — собрал вместе Кокичи. — В смысле? Стоило им сесть, как на плече Кокичи почувствовал; и нос почувствовал — странно, они пользуются одним шампунем, почему такой сильный запах? Но он же не станет зарываться носом Шуичи в волосы прямо здесь, на глазах у не имеющих до них дела старшеклассников. Пусть эта пустая — от дурости — голова лежит прямо на нем. — Не могу собраться. Чувствую себя неуверенно, — он говорил все это, переплетая их руки; бывает такое, сожмут твою — должен сжать в ответ: Кокичи сделал это случайно, по велению инерции, от страха, боясь, что Шуичи творит с ним на глазах у всех вещи крайней степени непристойные. — Понятно, — Кокичи заставил себя это выдохнуть, пусть каждый глоток воздуха давался ему с трудом: контролировать грудную клетку, чтобы сердце не билось так быстро, следить, чтоб она не поднималась так часто. — Я не знаю, что делать завтра. С Асахиной, с отцом. Об этом они могли поговорить дома. — Она не пойдет? — Будет странно, если я ее позову. Мы с ней даже не друзья. Еще я видел ее однажды с каким-то очень накаченным парнем, мало ли что. — Ну да, — согласился Кокичи, поняв, что услышал лишь про накаченного парня. — Мне неудобно, — соврал он, имея в виду плечо, сказал правду, имея в виду красные уши. — Прости, прости! — Только это заставило Шуичи отпрянуть от него. Ведь дома они целовались, да, обнимались до ночи и до рассвета, но здесь, на улице, около сверстников сидеть рядом с ним — просто рядом, даже касаться не надо, — было, — нет, не непривычно, к такому вообще не привыкнешь, о, вот хорошее слово, — страшно. А Шуичи с ним еще и поговорить собрался. — В общем, не знаю. Просто в гости она бы пошла, но это другое. — Скажи, что расстались. — И они мне мозг выжрут. — Почему? Ты же с ней расстаешься, а не они. Отвечая ему, как понял Кокичи, пока что впопад, он не мог понять, куда делись сейлор-фуку, все эти матроски. Девочки мимо них проходили в обычных блузках, таких, какие надевают на полуофициальные встречи. Еще в темных юбках, а в руках у каждой был снятый пиджак — казалось, не японская старшая школа, а британский колледж. И почему форма Шуичи его до этого не смущала? — У них на меня имеется скрытая шкала благополучия. Не знаю, чем она измеряется, но я должен встречаться с девушкой, чтобы не быть, ну, — он подумал, что Кокичи его сам поймет, но все же закончил, — геем. — То есть геи — это все, у кого нет отношений? Шуичи смог усмехнуться, хотя ему не было весело. Он все же переживал, так? — Им важно, чтобы я не был. После одной ситуации... Я тебе не рассказывал? С Рантаро. — Не помню. — В общем, ты видел, как мать сама себе решила, что я встречаюсь с Аой. Это от радости. Я боюсь, что если... — Ты им уже доказал, что умеешь привлекать женщин, — сказал Кокичи. — Успокойся. — Наверно, ты прав. — Шуичи отвечал ему — ему, Кокичи; Кокичи казалось, что говорят не с ним и говорит не Шуичи. Ведь он никогда не видел его в этой самой естественной среде обитания — в школе. Здесь Шуичи был тем самым, которые, ну — ну вот с ним только что девочка поздоровалась. — Но почему я не рассказал маме о нашем расставании вчера? — Потому что она бросила тебя сегодня. Сказала, что лесбиянка. — Кокичи! — Дружеским ударом в плечо Шуичи вновь попыталась подобраться к нему, но Кокичи, скрестив на груди руки, не пошевелился, хотя улыбнулся. — И знаешь, что самое странное? — Конечно, Кокичи не знал, но заставил себя послушать, пусть Шуичи и наклонился к нему опять, снова своей щекой — на плечо, снова все перебил своим (да общим же) шампунем. — Они не так уж и гомофобны. — Это правда странно, — наконец Кокичи удивился совершенно искренне. Стоило ему расслабиться и смириться, что вот он, Шуичи, рядом, не отлипает — «Сайха-ара!» через весь двор заставило «Сайха-ару!» подняться. — Но больше я с тобой хотел поговорить о, — «Сайха-аре!» пришлось увернуться от налетевшего на него — кто это? — Кокичи, ты сможешь сейчас пойти в спортзал? — Так это? — Состоящее из формы и волос нечто — отполированное, как и все в этой школе, — представлявшееся учеником, не отлипало от. — Ты Кокичи? Я... — Да, да, мы поняли, — Шуичи отпихивал его назад, будто тот был лезшим вылизывать хозяина псом. — Вон то здание, видишь? — Наружный спортзал, высотой со школу, громоздился среди спортивных кортов и полей. — Я подойду сразу после звонка, это через пять минут. Он меня отмажет, — показал Шуичи на парня сзади. Кокичи, значит, был способен лишь на одно — доверить Шуичи все, что в руках старшеклассников находится под угрозой, и дойти до спортзала, пока тот открыт или какие еще проблемы быть могут — Шуичи явно спешил, торопясь и торопя. И все-таки объяснить, почему послушал его, почему поверил и пошел, почему открылся этой странной просьбе, Кокичи позже не смог. Потому что не было выбора? Всегда был: ему казалось, что одно слово заставит Шуичи действовать по-другому. Но Кокичи не решался его использовать. Еще не понял, чего сам хочет и что ему нужно. Поэтому мог лишь делать, о чем его просят — идти до спортзала. Сам не разбирал свои мысли. Все произошло так стремительно. Все меньше мелькали ученики, все больше неуютно на цвет теплая притворно европейская школа превращалась в рядовую японскую с этим своим спортзалом. Тот внутри оказался пуст. Совсем пуст, кроме расставленных, как для собрания, стульев перед подиумом-сценой и корзины для мячей. И камер, что странно, будто бы не было. Но Кокичи все равно боязливо закрыл за собой дверь и решил спрятаться прежде, чем Шуичи вернется — ох уж этот Шуичи! Дверь около входа вела на внутреннюю лестницу, на верхние трибуны. Это были обычные балконы, и именно там Кокичи решил переждать все то, что могло с ним произойти. Что именно? Кокичи не успел придумать. Сайхара Шуичи уже пришел. Пришел и сразу прошел через дверь, через которую шел Кокичи, и вверх поднялся по той же лестнице. И уверенно шел к нему. — Тут такая сложная система. Короче, спортзал они открыли, чтобы... Для меня, в общем. Я попросил, и... — Я думал, ты не общаешься с классом. — Я не общаюсь. Это вот, последние дни. Он, как и Кокичи, опирался на перила. — Почему тут? — он напоминал Шуичи самые простые вещи, а тот удивлялся искренне своей внезапной забывчивости. — Сегодня меня со школы заберет отец. Это единственный способ поговорить. Поэтому я тебя еще раз прошу вернуться домой ночью. Ты сможешь? Пока Шуичи говорил «домой», Кокичи мог все. И все же ругал его про себя, не понимая: Шуичи просто так задает эти тупые вопросы или хочет над ним подшутить? Куда бы Кокичи мог деться? — Да. — Я дам тебе денег. — Я знаю. — Кокичи, — «Кокичи, Кокичи» — и вот он опять лезет к нему со странным объятием — слишком интимным, просто слишком. Раздень он его сейчас в пустом зале — было бы невинней, — я скучал по тебе. — Ты каждый день в школу ходишь, забыл? — А зачем тебе рюкзак? — Чувствовал, что весь день буду шататься по городу, — ответил Кокичи. — Ты расстроился? — Нет, мне нужно отдохнуть от тебя. — Шутник. — Не шутник, конечно, он говорил серьезно, и если Шуичи еще раз поцелует его так внезапно, то побивать его войдет у Кокичи в привычку. — Помнишь, я говорил про дизайн для ронпы? Обложку на страницу там, маскот, не уверен. В общем, просто эскизы, — Кокичи говорил это быстро, стесняясь, шаря рукой в рюкзаке, чтобы было, куда опустить глаза. — Можешь посмотреть. Все время, пока Шуичи лишь открывал блокнот, Кокичи стремился перебить его мысли, будто их от его болтовни станет меньше: — Помнишь, мы говорили про бело-черный? Черно-белый. Вот, я думаю, можно и правда так сделать. Наполовину. Поэтому одна сторона белая, но глаз черный. А на черной глаз красный, потому что так агрессивнее, я подумал. И вот, где сторона черная, — он не выдержал и стал показывать пальцем, хотя рисунок и так не был детализирован, чтобы потеряться, — там улыбка с острыми зубами. Ну, чтобы знали, с кем дело имеют. Не просто со школьниками. Но хоть я нарисовал человека, не думаю, что так стоит оставить. Это как-то не страшно, он будто антагонист яойной манги. Но пока не знаю, что выбрать... — Кокичи, ты рисовал раньше? — Нет. Что? — Приятный рисунок, — сказал Шуичи, не торопясь его отдавать. — По пропорциям, по цветам. — Всего три цвета-то. — Кокичи забрал блокнот слишком внезапно — еще пару секунд Шуичи вглядывался в свою руку. — У Данганронпы пока лишь тысяча подписчиков. Это невероятно мало. Прости, что взял твои маркеры. Ты хотел о чем-то поговорить. Все выдав за раз, Кокичи надеялся, что Шуичи ответит лишь на последние слова. Тот так и сделал, в общем, — чтобы больше Кокичи не смущать. — Об Оваде Мондо. — Я ничего о нем не знаю. — Совсем? — пока голос Шуичи не звучал расстроенно, но был близок ко всему печальному. — А что насчет его «таланта»? — Ну есть у него байк, — признался Кокичи. — Ну ездит на нем. Это все. Мы не общались. — А... — это «а» — начало вопроса, прерванного Кокичи. — Нет, меня не задирали и не травили. Просто Овада из тех, кто о каждом откроет свой вонючий рот. Это не обидно, просто сложно переносить, когда ты один. — Теперь не один, — Шуичи и его руки, мечтающие успокоить своими дружескими объятиями за плечи и легким, почти отцовским похлопыванием, не бесили и не раздражали неимоверно, но Кокичи предпочел бы их избежать. — Ты совсем ничего не знаешь? А в вашей школе занятия еще идут? — Как и у тебя. — У меня еще одна просьба. Возьми, — он вдруг отдал Кокичи свой телефон. — Ты все равно сегодня не сразу вернешься. Сможешь что-нибудь сделать? Сфотографировать мотоцикл, может, узнать, где Овада живет. — Второе не обещаю.

***

Ночью он даже не крался, распахивая дверь и неаккуратно ей хлопая. В прихожей на мужскую пару обуви стало больше. Телефон разрывался от звонков. — Сколько у тебя их? — Всего два. — Шуичи до сих пор не выпустил из рук тот, что был виноват в бесконечной вибрации у Кокичи в кармане. — Оставь этот себе. — Вот этот? — Кокичи показал его еще раз: может, Шуичи все перепутал? — Да. Завтра меня не будет, — сказал он. — Ночью. Весь их разговор шел вплотную к порогу комнаты — Кокичи едва успел закрыть дверь. А Шуичи, наверно, так волновался, что до сих пор не отпустил его руку. Пришлось. Позволив Кокичи стянуть с себя всю одежду, за день успевшую промокнуть на нем до запаха, от которого, в прочем, Шуичи не хотел избавляться, он рассказал обо всем, как о сне — сам не веря, удивляясь собственной жизни. — Все прошло просто отлично. Родители меня поняли, успокоили, поддержали. Не знаю, никогда такого не было. Ты был во всем прав. «Я ничего не говорил», — думал Кокичи, натягивая футболку и расправляя одеяло, чтобы скорее в него забраться. Убежище из кровати, уголок внутри комнаты — здесь он чувствовал себя в безопасности, даже если Шуичи был рядом. — Завтра же суббота, так? Завтра я иду на тусовку. Впервые за... — попытка посчитать пальцах не принесла Шуичи успеха — он заранее знал ответ. — В общем, я должен. Кокичи, ты не... — Еще раз подумаешь, что я расстроен или обижен — я правда обижусь. — Можешь пойти со мной, — Шуичи забрался к нему на кровать и по дурацкой привычке прилип к теплой шее: пока все люди шепчут секреты на ушко, Сайхара Шуичи выдыхает их в шею. Теряется смысл слов, остается лишь след от дыхания — если стерпеть его, не поежившись, то будешь готов сделать все, что еще раз прикажут застывшее в сантиметрах от кожи губы. — Спасибо, откажусь. — Как ты провел день? — Шуичи спрашивал у него разные вещи, готовый слушать его с блеском в глазах — или это обман от прикроватной лампы в темноте? Но Кокичи самому было неинтересно об этом рассказывать. — У меня есть фотки байка. — Какого? Он шутит, смеется — правда мозг отключил? Подыгрывая ему, не как напарнику, а как душевнобольному, Кокичи смотрел на него настолько нагло, сколько нужно, чтобы тот ухмыльнулся. — И правда — какого? Это развлечение у меня такое. Фотографировать наземный транспорт. — Завтра покажешь, — Шуичи убрал ему челку с лица, как всегда это делал перед сном, просто желая, видимо, прикоснуться к Кокичи еще раз. Хоть как-то. — Нет. Без слов он растянулся удобнее на подушке, лишь бы не приближаться к Шуичи, готовому взять его, как то иногда бывало, на ночь. Просто на руку, просто в объятие. — Шуичи, ты говорил, что не дружишь с одноклассниками. — Я не дружу. Мы начали недавно общаться. Я так и не понял, почему. — Понятно, — он весь день твердил это «понятно». То Шуичи, то себе, то снова Шуичи, то еще раз себе, и себе, и себе. — Что такое? — спросил Шуичи, еще не успев закрыть глаза и лишь подпирая рукой щеку, локтем упираясь в постель. Он смотрел на спокойное перед ним лицо, лежавшее на подушке ровно, через закрытые веки смотревшее в потолок. — Переживаешь, что у тебя нет друзей? Кокичи задумчиво хмыкнул, не решаясь открыть глаза. — Почему? Ты мой друг. — Я? — Ты, Сайхара Шуичи, — Кокичи ответил ему, подглядывая. Одним глазом, но достаточно, чтобы увидеть растерянный, расстроенный взгляд. Вся уверенность, которой Шуичи насветился за день — начиная от закинутого нагло на плечо пиджака, заканчивая успешным семейным ужином — разбилась, как робкий хрусталик, скинутый щелчком пальцев. Какое-то время он просто не двигался. Только глаза бегали, ни на секунду на Кокичи не останавливаясь. Так было, пока он не наклонился — резко или медленно, Кокичи не уловил. Завис на мгновение перед лицом, перед зрачками, наконец обнаженными и смотрящими на него в упор — едва бы кто-то из них двоих так жалко, ничтожно близко позволил себе моргнуть. И как, наверное, в первый раз — нет, на деле медленно, неторопливо, — опускался до разомкнутых губ, чтобы наконец взять, пусть движением, но всё, в этом рту ему принадлежавшее. Через зажмуренные до боли глаза, чтобы все чувства скопились на языке, на нем одном — чтобы целовать его, ускоряясь, не медля, поддаваться на провокацию, на которую вывел его, бесспорно, гаденыш. И как бы Шуичи его не держал, он выскользнул из поцелуя. — Ты хотел что-то другое? — спросил он, однако, улыбаясь. И этот палец, скользнувший Шуичи по мокрой губе, приказавший хранить молчание. — Завтра покажешь. Тогда он вспомнил, кто из них первый додумался передразнивать.