Ультранасилие

Июнь, начавшийся сокрушительно. Хотелось сказать: нечаянно. Для нечаянностей было поздно. Сказанное — сказано, сделанное — выполнено подавно. Он жил у Шуичи уже два месяца. С погрешностями, но, как на столбике термометра, несмертельными. Тот бы сгодился отметить, что за эти два месяца Кокичи удалось натворить. Именно «бы»: сгодился, если бы не лопнул или не треснул от холода. Виной тому подскочившая температура — токийская жара и разгоряченный поцелуями лоб — или ледяной налет, вдруг покрывший стены и спрятавший окна, как в феврале. Или стекла на них запотели от дыхания Кокичи, мечтавшего остудиться? Лучше бы его окатили растопленным льдом, лучше бы с головой окунули в прорубь три раза — так он мечтал остановить расплавленный мозг, уже растекшийся внутри черепа и прокладывавший свой путь вдоль позвоночника, позже — с его наружи, то есть от груди к животу горячим, странным чувством, которое хотелось схватить, сжать и заставить крикнуть в ответ. «Не очень», — короче, отправил он. На каждое «что ты имеешь в виду?» у него находилась шутка, становившаяся иголкой в пузыре из жвачки, стягивавшей Шуичи рот, чтобы он открывал его все меньше и меньше. Начался июнь, и раздались шаги внизу, под полом, покрывшие первый этаж. Среди них Шуичи не было: он вылез на экран телефона в частых сообщениях, спрашивавших, как у Кокичи дела, будто за пятиминутные интервалы что-то могло измениться. И что бы Кокичи ни делал, как бы себя ни чувствовал, ему было одинаково хорошо с Шуичи справа и с Шуичи-именем в контактах. Убеждая себя, что дело не в Шуичи, а в существовании, собственно, самостоятельном, он ошибался. И понимал это прекрасно, но не спешил кидаться ему на шею и в ноги, как сам Шуичи очень любил. Если они оба сползут вниз, их придется вытягивать за шкирку. Но все же Шуичи был трубкой от кислородного баллона — все просто: нужен, чтобы дышать. И все больше сжимался, сворачивался в обычную трубочку — в соломинку, через которую и задохнуться можно, и взорваться. С другой стороны, другая сторона была всегда. И на нее Кокичи оглядывался, как на собственный хвост: постоянно через плечо, сворачивая до хруста шею. Может, стоило позволить себе надуться как шарику от гелия — будет один Шуичи, но будет. Да, везде, да, если лопнет, размажется изнутри и измарает собой все, до чего дотянется, но будет. Без Шуичи — вообще никого. Он же говорил себе постоянно: меня не били, меня не таскали за уши по кафелю и мне не разбивали голову о край унитаза. Он был прав, но все равно чувствовал себя обиженным и выпотрошенным. Можно подумать, нужно обязательно пережить унижение, чтобы обрести шанс на звание обреченного (а позже получить путь к искуплению, но до этого далеко). Наоборот, каждый раз, когда Кокичи — Кокичи, мальчик, куски кожи на котором стянуты прозрачными нитками, чтоб он даже по швам оставался невидимым, — сталкивался с открытым ртом, обращенным в его сторону, готовился стерпеть любые слюни и запахи, даже чесночные и луковые, и слышал то, к чему ежедневно готовы колоченные и втоптанные в землю, веселящиеся и обзывающие друг друга понарошку, разбивался еще больше. То есть вот она, рука помощи, но бутафорская, такая, чтобы в нее можно было вгрызться. Чесать зубы, вылизывать, таскать за собой. Игрушка из зоомагазина. Кокичи нужно было что-то очеловеченное, что-то по-человечески, что-то на человечном. Поэтому каждый раз, когда с ним говорили люди — говорили просто так, чтоб обозвать или пошутить, — он уходил в себя глубже, трещина в нем становилась до сердца глубже, и он закапывался глубже в город. В незнакомые улицы. Вот твой ответ, Сайхара Шуичи. Когда Кокичи смог объяснить это себе и ему, июнь холодел: кто-то медленно выключал его, как забирал огоньки с фонарей на улицах. Чернело, Шуичи был далеко, родители Шуичи были не одни и светились окнами на первых этажах и музыкой поверх разных громких голосов. Да, Кокичи смог объяснить это себе и ему, но теперь ему было лень повторять все еще раз, неважно, вслух или пальцем по клавиатуре. Поэтому он расслабленно набирал короткие сообщения, рассказывая, что все у него хорошо. Тут же ловя «Почему?» на «Не очень» от — прости, Шуичи, — Рантаро. Сначала он спокойно рассматривал каждую фотографию в галерее, не обновлявшейся несколько месяцев. Шуичи сам отдал ему телефон, не поставив даже легкий пароль на браузер: Кокичи слабо удивлялся тому, откуда в истории поиска взялось столько вкладок с порно, если весь май они провели вместе. С глупым интересом он открывал каждую переписку, замечая, как за последние дни телефон наполнился именами. Тихие полугодичные перерывы сменились кучей смайликов и смешных картинок — почти каждому Шуичи с удовольствием, пусть притворным — пусть! — отвечал. Кроме, обнаружил Кокичи с умилением, трогательному ряду сообщений от Рантаро, лишь изредка нарушаемому холодным «привет». Про дела свои Шуичи рассказывать не желал — диалог обрывался. На один только вечер и из чистого любопытства Кокичи решил поведать, как на самом деле чувствует себя Сайхара Шуичи. Предварительно, конечно, не подписавшись. «Мне грустно», — он старался писать быстро, односторонне, отстраненно. Будто сам Шуичи с безделья или от скуки решил ответить сумасшедшему бывшему — таким же он его выставлял? И вместе с этим проверить, как долго Рантаро продержится, пасуя в пустоту. В сплошной темноте он валялся на краю кровати — месте Шуичи. Интересно, где тот спал раньше? Пока Кокичи не. «Что случилось?» — это не сайхарская (сайхарская? Шуийская? Ага, еще словарь ему посвятить) холодность, а опаска; то, что стоит перед дулом, не то, что его удерживает. Слишком долго подбирает слишком простые слова. «Не знаю. Чувствую себя одиноко», — отправлял Кокичи, замечая, как движется время к полуночи. К моменту, сравнимому с лихорадкой по количеству бреда, способному быть брошенным необъяснимо, намеренно. На что-то такое он рассчитывал вывести Рантаро, как подсказывало имя в профиле, Амами. «У тебя же вроде парень есть?» Под визг Кокичи, заглушаемый подушкой, телефон свалился с неразличимым стуком на ковер. Никто не мог услышать, как краснеет его лицо от немого смеха. Он сам не понимал, откуда взялось в нем такое веселье — истерия, требующая вцепиться в волосы, чтобы не дрожать до последнего от существующего лишь открытым ртом хохота. «О ком ты?» — он не мог осуждать Рантаро за неумелую, но все же попытку. Кокичи, наверно, если был бы так же отчаянно влюблен, тоже лез бы изо всех сил и из всех телефонных контактов ради обидной истины. «Кокичи, с которым ты был в магазине». Кокичи, с которым он был в магазине, задыхался и с удовольствием до слез жмурился, держа внутри ломающий грудную клетку смех. Он представлял лицо Рантаро, искаженное искренностью, истинной грустью, заставляющей выдавать все, что держится на уме — даже то, что всегда за собой требует сожалений. Думая, стоит ли остановиться сейчас, он рассчитал время, достаточное для того, чтобы последовавшее «Он мне просто друг» вывернулось провокацией вроде палки у собаки под носом. Ответил бы так настоящий Шуичи? Кокичи перебрал в уме фразы: «не твое дело», «не твое собачье дело, «не суй свой собачий нос». Рантаро молчал. Быстро мелькала надпись, выдававшая его: набирает — стирает, набирает — стирает. Что в этот раз задумал Сайхара Шуичи? «Короче, крутой сериал, лучше, чем наш азиатский кинематограф с тупыми дорамами про неудачниц и бизнесменов. Уверен, я только и буду от тебя слышать: кто убил Лору Палмер, кто убил Лору Палмер. Нам надо обязательно посмотреть, можно на каникулах, через месяц». «Чем ты там вообще занимаешься, что у тебя есть время писать мне?» «Ко мне прицепился какой-то долбаеб с розовыми волосами. Уже час трындит, как чинил слетевшую цепь на мотоцикле. Мне всегда везет на таких дебилов. У меня был похожий на него друг, только все время базарил о космосе. А ты что делаешь, Кокичи? Поздно уже». «С тобой общаюсь», — и с Рантаро, но об этом не стоило говорить. Кокичи был уверен: если Шуичи узнает обо всем, что творится сейчас в его диалогах, будет больше возмущен тем, что Рантаро опять подобрался к нему так близко. Позже стоит удалить все сообщения и вообще Рантаро заблокировать. «Просто друзья, когда он полностью в твоих шмотках и даже в очках, которые мы с тобой вместе выбирали (Кокичи сразу понял, что выбирал их Рантаро — Шуичи было нужно более безучастное). Да и ты не позволяешь людям подбираться так близко, чтобы разрешать им ходить с тобой в одни магазины. И туда, где работаю я? Серьезно? Зачем?» «Не твоя же смена была». «Не коси под придурка, как всегда это делаешь. Даже сейчас. Пытаешься выставить меня непонятно кем. Зачем ты мне врешь? Ты опять всех используешь. Даже этого Кокичи, говоря, что вы не встречаетесь. Это ненормально. Я не понимаю, почему ты такой. Мне всегда было с тобой очень больно». Перечитывая через нервный смешок внезапную отповедь, Кокичи предложил себе два варианта. Либо он был свидетелем пустой драмы, либо существовала история тяжелее той, что способна вместиться в короткое сообщение. «Ты прав, я соврал тебе. Мне правда жаль. Я боюсь говорить прямо, поэтому подумал, что лучше сделать вид, будто у меня никого нет. Мы почти расстались с Кокичи. И я подумал, если ты не узнаешь о нем, то у нас будет больше шансов». «У кого "нас"?» «У нас с тобой». Кокичи, как выронив от испуга, швырнул телефон в сторону. Тот, ударившись об стенку, упал в щель между ней и кроватью. Теперь вставать, отодвигать ее, собирать с пола пыль — без проблем, но Кокичи не мог и пошевелиться. Лишь ладонь, соскочившая на рот непроизвольно, заставляла понять, что он сам удивляется, сам поражен, сам прокручивает в голове бесконечное «зачем?» и больше не смеется. Когда ему удалось достать телефон и убедиться под светом прикроватной лампы, что тот пока что не пострадал, в диалоге с Рантаро до сих пор было пусто. Тот лишь начал что-то печатать. «Рантаро, прости, это слишком резко. Я хочу предложить начать с простого общения. Тогда все закончилось некрасиво», — и это было еще хуже, чем все, что Кокичи писал до этого. Это не расценить как насмешку или иронию, злой выпад или издевку. Это та самая всю жизнь не хватавшая самому Кокичи надежда. «Прости меня за все», — лихорадочная истерика начала возвращаться к нему снова под стихающие голоса гостей и родителей на первом этаже. «Шуичи, я не знаю, что ответить. Мне сложно поверить, что ты говоришь это искренне». «Мне правда жаль, и я правда хочу извиниться», — только Кокичи не знал, за что. Начав по нехорошей привычке грызть футболку — ему всегда доставалось за это (от самого себя в первую очередь), — он следил за их диалогом, как за самой дурацкой дорамой, которые недавно ругал Шуичи. «Ты говоришь серьезно?» «Абсолютно», — Кокичи решил, что не выдержит, если это затянется еще хоть на слово. «Не знаю, это очень сложно, Шуичи». «Но я буду очень рад общаться с тобой снова, если ты говоришь искренне». — Нет, Рантаро, нет! — Кокичи шипел себе по нос, хлопая по измятой им подушке. — Нет, это ловушка! Господи, какой идиот! «Спасибо, Рантаро. Я ценю, что ты доверяешь мне». Они пообщались еще недолго, но достаточно, чтобы Кокичи сумел получить фотографию: ночь, вспышка, прекрасный лежащий на груди у Рантаро кот, футболка, открывшая ключицу. «Помнишь Шумая?» — Какое идиотское имя для кота. «Не так хорошо, как хотелось бы. Нам, значит, придется встретиться, чтобы я всё вспомнил». «Прям всё?» «Абсолютно всё». Совсем скоро Рантаро ушел, нажелав всяких спокойных ночей и диабетных снов. Лишь тогда Кокичи почувствовал. Не знал, что именно, но способность чувствовать вернулась к нему. С ней и боль от едва не выдранных волос, следы от искусанных пальцев, начавшаяся рваться футболка. Он быстро листал диалог, вспоминая, что пришлось ему написать, удивляясь, откуда слова находились в нем снова и снова. Самым страшным Кокичи казалось так и не посетившее его даже на миг чувство вины. Представляя, насколько горьким и съедающим оно могло быть, он лишь зевнул и немыслящей головой погрузился в сон, принимая, что остаток ночи придется провести в искуплении. Ему вдруг захотелось спросить у Шуичи, в какого бога он верит и что думает о религии. Может, для него это лишь злобная организация? Как обещал себе, Кокичи удалил сообщения и кинул Рантаро в черный список. Тот же, как и все люди, видит сны — наутро должен решить, что все это ему приснилось. Кошмар на грани с видением, от которого просыпаешься со сжатыми кулаками, будто хватал чьи-то руки. Кокичи лег поудобнее, зажав вторую подушку у себя между ног. Сразу же после этого он позвонил Шуичи.