Ультранасилие

Два раза за утро, на каждом — усталость. Ни один выдох ему не дался спокойно, пока приходилось заставлять себя закрывать глаза. Кокичи просыпался и просыпался, находя голову повернутой в разные стороны, словно та мечтала уже открутиться и соскочить. Он подумал об этом до того, как под закрытыми веками, в темноте, выбранной холстом для сна, мелькнула Саяка, после того, как от нее осталась лишь шея, в промежутке между превращением кровавого сруба Майзоно в остатки Сайонджи — думал, пока не пришлось схватиться за горло, чтобы узнать: на месте. Пришлось — не вышло. Его рука застыла; она каменела сильнее, пока Кокичи пытался разогнать ее, поднять всю, переходя на рывок. Целое тело, кроме дрожащего моргания, пока скрывавшего комнату, не шевелилось. Как по щелчку менялись картинки, среди которых, среди всех обезглавленных, где-то внутри, в середине, не выделяясь, являясь частью, был он сам. С надрывным всхлипом Кокичи проснулся. Он все еще был ватным и вертелся сквозь силу, но хотя бы мог это делать. Стоило ему закрыть глаза снова, он понимал, что проваливается через подушку, что отрывается от своего тела, оставляя его неживым и как труп бездвижным. Только под одеялом, где из-за мокрых от пота и страха волос было невозможно дышать, он знал, что ему ничего не угрожает. Пока даже там не расслышал скрип: то ли от двери, то ли что-то царапает по стеклу, вырезая к нему путь. И этот шорох, эта когтем раздвинутая штора и этот непременно истерзанный подоконник — все это шаги до Кокичи. Звук такой же реальный — существующий, настоящий — как разорвавший ночью барабанные перепонки гул, оставивший вместо уха на кости измученный кусок кожи. Мечты об одном: лишь бы его не схватили, лишь бы его не схватили. Даже не может видеть, но что-то в комнате есть: что-то, кидающее на него тень прямо здесь, что-то высокое до искаженной руки, кисти, по прямой тянущейся к нему, чтобы — Кокичи. Дышащего через рот, как утопленника, Шуичи достал его из-под одеяла. Он держал Кокичи за плечи уставшими — было видно в дрожи — руками, готовый отпустить и его, и себя на него. Когда ему пришлось бережно вернуть его на кровать — Кокичи стал вырываться, — он успел провести по взмокшему лбу перед тем, как со звонким до разбитого сердца шлепком его ладонь небрежно откинули. — Все хорошо? — Лучше бы спросил, все ли плохо. Сидя рядом, Шуичи чувствовал себя чужим в своей комнате. И Кокичи не смотрел на него — весь красный, с перепутанными волосами, как от продолжительной трепки. Его глаза все закатывались наверх, в угол, куда Шуичи, коря себя, обернулся. — Все плохо? Он позволил себе посмотреть на Кокичи еще раз. Тот в его футболке казался безмерно маленьким; в ворохе одеяла, вредного для горячей кожи — лишним. И наконец улыбался. — Нет. И тяжело дышал. Больше он не отталкивал руку Шуичи. Даже тогда, когда она, потрепав его по щеке, сместилась на шею, поклявшуюся оставить на настырной ладони ожоги. — Куда лезешь? — говорил Кокичи и ластился. Слабо держа Шуичи за запястье, он позволял ему все, до чего тот дотягивался. И погладить себя за раскрасневшимся, в ладони Шуичи таким маленьким ушком, и поправить слезшую с плеча футболку, до шипения ведя пальцами по раскаленному телу, и прикоснуться к губе, словно той, обсохшей, требовалось что-то кроме влажного языка. — В рот только ко мне не лезь, — проговорил он, поддавшись вперед, чтобы Шуичи укусил его в поцелуе. За ту же губу, по которой вел, удивляясь, как за ней может скрываться что-то настолько мокрое, вязкое, как патока, что после каждого небрежного кивка головой навстречу оба пачкались в слюне, готовой стекать и по подбородку. Кокичи тянул его на себя за ворот рубашки заменивший ошейник. Сама рубашка на Шуичи смотрелась липкой, футболка поверх нее только мешала добраться до пуговиц. — Тебе не кажется, что, — Кокичи не успевал говорить между короткими поцелуями, — это лишнее? — Он говорил про футболку, про рубашку под ней, едва не про кожу, отделявшую его от Шуичи. Но рука на его руке, стремившаяся сдвинуть их, вместе спуститься ниже, зачем-то остановилась. — Подожди, — он промазал, и поцелуй пришелся на одну верхнюю губу, на ложбинку под носом, отчего стал еще интимнее — никто не подбирался к нему так близко, — Кокичи. Шуичи улыбался, пока говорил это, совсем не переходя на смех, а растворяясь в нежном мурлыканье, с которым позволил себе быть у лица Кокичи близко до всех возможных лизаний, против которых никто из них ничего не имел. Каждое касание языка заканчивалось теплым следом от губ, не умеющих — не желающих — остановиться вовремя. — Ты чего? — Шуичи имел в виду руку, исследующую его живот, которую ему хотелось спустить вниз все сильнее. Не от себя — по животу вниз. — Мне жарко, — ответил Кокичи. — Поэтому нужно раздевать меня? — Шуичи говорил тихо, через улыбку, оттого все менее понятно — все меньше владея собой. — Мне нормально. — Тогда ладно. — Кокичи убрал руку. Он отвернулся. — Стой, — в попытке его ухватить Шуичи сам оказался рядом — лежащий, умеющий лишь слабо осматривать потолок сверху и подставлять плечо для головы, шеи Кокичи, которые были — он нашел с удовольствием — на месте. Остались только ленивые объятия, на которые оставалось закатить глаза — снисходительно и незаметно. Шуичи все же стянул футболку и в последний момент успел встать, чтобы открыть окно — горячий лоб и пот на лице не были выдумкой. Это июнь, это лето — это повод переодеться в более легкое, в то, что Кокичи в другой раз стянет с него быстрее, не раздумывая и не прерываясь. Все, что Шуичи стянул с себя, комом вывалилось с полки шкафа — все, что было на нем, оказалось поднято с пола, смято и достаточно велико, чтобы будто не быть. — Устал как собака, — сказал он, заваливаясь к Кокичи на кровать. Его очередь тесниться у стены странно нравилась ему — нравилось меняться местами. — Что это было, Кокичи? — Страшный сон, — он подвинулся ближе, хоть и сел рядом, а не лез обниматься. — Сейчас нормально. Почему ты устал? — Не спал ночь. — Тебе кто-то звонит. Дрожащей рукой Кокичи подал ему телефон, подняв его с тумбы так же, как поднимают монетку — неловко, едва не роняя, с трудом и ломая ногти. — Не бери, — Шуичи даже не посмотрел, ответив сквозь зевок, вызванный, наверное, безразличием, а не усталостью. — Это Сода Казуичи. Он забыл у меня отвертку. — Почему... — Кокичи не был уверен, что именно ему стоит спросить. — Не помню, не важно, убери, — он отмахивался и почти засыпал, но после молчания, не дождавшись любого ответа, с трудом добавил: — Я будто прошел курсы для юных механиков или что-то такое. — Это тот, который тебе рассказывал про цепь мотоцикла? — Ну да, — Шуичи слабо открыл глаза. Рядом с собой он не нашел Кокичи, будто тот оказался галлюцинацией, существующей в шорохе бумаг у стола. В шумных движениях, в непонятных поисках скрывалась необъяснимая радость. С ней и с улыбкой Кокичи вернулся к нему, не скрыв ни одно из чувств, сделавших его настолько счастливым. К лицу Шуичи он поднес две — распечатанные? — фотографии, игнорируя нудное «когда ты успел?». — Видишь? — он показывал пальцем, принимая Шуичи за слепого, на тяжелый уверенный байк. — С ним что-нибудь сделать можно? Кокичи отдал ему фотографию, игнорируя сонный прищур и фальшивую — из-за усталости, может — задумчивость. — Это Овады, да. Ты сам просил, ты же помнишь. — Не знаю, Кокичи. Я понял тебя, но лучше взять дополнительную литературу. Этих долгих и сложных слов было достаточно, чтобы фотографии вдруг выскользнули из его рук, а голова прижалась к подушке. Кокичи погладил его, разрешая заснуть.

***

Уже ночью перед мерцающим, режущим глаз экраном они боялись мягкого света от единственного для них торшера. Спавшие родители, по словам Шуичи, спали крепко. Риск, на который решились оба, не желая сходить с ума, спасал их от заточения наедине друг с другом. Но даже в гостиной, достаточной, чтобы разбежаться и больше никогда не видеться, Шуичи прижимал его к себе одной и той же рукой за одни и те же плечи, не выпуская с одного и того же дивана. Как он наобещал, они смотрели сериал про убийство, удивительно, старшеклассницы — и с каждой минутой, более близкой к их разоблачению, Кокичи все меньше следил за сюжетом, за красивыми рядом друг с другом лицами: ни постановка кадра, ни мастерски вымаранные в красном сцены не удивляли его сильнее настоящей жизни, реальности. Он, наверно, просто не привыкший к кино, поэтому не дышит так же, как Шуичи — чтобы это проверить, нужно было сместить ухо ему на грудную клетку, — не может так же увлечься и попросить включить еще одну серию. Не потому что скучно, не потому что неинтересно — невыносимо. Художественно, но жизнь девчонки оказалась важна — этого было достаточно; но она оказалась важна достаточно, чтобы убийцу искали. В маленьком городке и ради какой-то, видимо, дурочки с носом, перепачканным в кокаине, как у последней мрази. А у них — известнейшая певица, невинная и достойная мщения всем причастным к ее ранней гибели. И так легко приняли суицид, спланированный Сайхарой Шуичи на месте — ничего не сделали, нигде не искали, не осмотрели кепку, возможно, не нашли даже. Объявили повешенной из-за маленькой лжи, оказавшейся удобнее расследования, уважения и памяти. Кокичи не знал Саяку лично, но не мог поверить, что ей настолько могли желать смерти. Он спросил у Шуичи, почему так, но прослушал его полушепот, способный в тот — только в тот момент — открыть больше сказанного. Потому что с Шуичи было легко соскочить; усилия, приложенные, чтобы его понять, не окупались. Стоило Кокичи попробовать раз — напоролся, как на ржавый гвоздь, и до сих пор гнил от не такой уж глубокой, но заразившей его подозрением раны. Вдруг, узнав новый план, он кинется на Оваду с гантелью или кинется Оваде под колеса? Что будет с Кокичи тогда? Он думал об этом, он понимал, что не может даже обидеться: все так легко в этом странном сериале с подростковыми истериками, бесконечными прятками, слезами и изменами. Но Сайхара Шуичи не мог провести его в этот мир — был его частью, но только он. Как бы он не выжал Кокичи, это не было мясорубкой, обязательно становившейся общей обоюдными оскорблениями, напускным равнодушием и всем остальным, на что не хватало слов от незнания. Шуичи все это умел — об этом вчера рассказал Рантаро; то самое «больно», которое от присутствия, от существования просто одновременно. Они же с Кокичи не одновременно — вместе. Поэтому заветное «больно» не получится через взгляды, через обходы по коридорам и через других людей. Только через ушибы и синяки, через кровоподтеки и все, что их вызывает, через, если повезет, стычки и драки. А зачем ему вообще ссориться с Шуичи? — Ты прав, это странно. Наверно, кому-то выгодно оставить все как суицид. Но нам это на руку. — Ты про что? Шуичи посмотрел на него внимательно, беспокойно. — Вспомнил. Я только что об этом спросил. Он сказал это под угасший экран — секунда на мрак, и телевизор вернулся к кабельному. Там — одно из ночных ток-шоу, редко приятных для зрителей. Поникший Шуичи рядом — куда ему? Он все равно не сказал ничего важного. — Прости, — Кокичи вывернулся из его объятий, чтобы, усевшись рядом, хоть на секунду посмотреть Шуичи в глаза, пока он совсем не свесил голову вниз — все же виселицы рядом не было, и убиваться так, пусть и ради кого-то, было глупо и ни к чему. — Я отвлекся на, — еще бы вспомнить, как звали героев, — них. На дохлую блондинку. Скоро Овада таким же будет. — Он не настолько светлый. — Я думал, ты не запомнишь. — Кокичи улыбался и пытался заглянуть в опечаленное чем-то лицо, отвечавшее ему одними губами — специально, наверно, чтобы Кокичи больше не упустил ни слова. — Ты меня тоже в последнее время не слушаешь. Особенно, когда говорю про Оваду. — Просто думаю. — Все равно его голос становился громче, когда ему приходилось отвечать — точнее, он сам на это шел, еще и с такой охотой, во все тело к нему поворачиваясь, что Кокичи невольно ежился, теперь сам не мог смотреть прямо и лучше бы спрятался или просто перестал понимать, что и к чему идет. Сайхара Шуичи всегда разгоняется перед виражами — неважно, говоря что-то, делая, — после которых никаких путей назад нет. — Я правда для тебя только друг? Кокичи больше не пытался смотреть ему в глаза. В мире столько интересных тем для разговора. Из всех Шуичи выбрал именно эту? У него плохо с фантазией. И другие ответы Кокичи перебирал в голове, но время кончалось. Секунда — Шуичи продолжит сам. Это будет смертельным исходом, проигранным раундом, молчанием, из которого он не выберется без слез или любого другого способа заткнуть их обоих. Если он расплачется, они поговорят в другой раз, тогда, когда он снова расплачется. Если он нахамит, Шуичи перестанет с ним разговаривать, будет слышать только вопросы и отвечать на языке жестов. Кокичи с ужасом и рукой на шее осознал, задыхаясь, что больше не контролирует застрявший в горле ком. Но все равно открывшийся рот сумел перебить громким: — Я, — не зная, что тут продолжить. — А я? — Начал подбирать он по гласным. — А я для тебя? — придумал он, с успокоением выдохнув. Ведь Шуичи, натренированному, заранее знавшему ответ, было легче. Эмоции на его лице сменились гладко, без глупой резкости, с которой Кокичи заставил себя по-детски на вопрос бросить вопрос. В Шуичи не было ничего злого, враждебного; даже признание в любви — какая странная шутка — не смогло бы Кокичи навредить. Все, что было способно светиться, трещать и мешать им — выключено. Но глаза, привыкнув к темному воздуху, различили перед собой его. И ему — его. Перед друг другом, прямо и глядя туда, где другой, даже если то видно только на ощупь. Именно так Шуичи нашел его. Через руку и через свою руку, через чужое запястье и через запястье; он не вцеплялся и не вгрызался, не чесал об Кокичи зубы и ни секунды не медлил, вовлекая его в объятие: — Ты мне и друг тоже, — не вполголоса и без рысиных повадок, не таясь и не прячась, не боясь не смотреть ему в глаза, Шуичи признался: — Но и еще много кто. — Он не сжимал его крепко: не удерживал и не душил; он не берег его от побега и не тянул на себя, ничем к себе не привязывал. Он говорил: — Ты для меня особенный человек. Это Кокичи вцепился в белую шею, не знавшую страшных царапин, бордовых полосок от острых ногтей, фиолетовых пятен от трясущихся пальцев. Это Кокичи вжался в него, до сих пор не измазанного в слезах ни разу, ни разу не дрожавшего оттого, что на нем плачет другое тело. Не чужое — другое, еще одно. Это Кокичи закусывал губы, чтобы быть тише, чтобы быть тише у него вышло, чтобы каждый всхлип в конце обрывался надрывно и заставлял завыть в сторону, заставлял мягкую руку вернуть слабое тело к себе, обнять снова. — Ты для меня единственный человек, — удалось сказать ему, когда все, что сумел, он выплакал.

***

Баллончик с краской. — У байка сплошной корпус, на нем можно что-то написать. Мы напишем DR. Инструменты? — Не знаю, какие, это теперь твоя специальность. — Проклятый Сода. — Тебе стоило запомнить его рассказ, потому что Овада должен разбиться на людной улице. Уличные камеры. — Это от нас не зависит, но репортеры по камерам отследят надпись на мотоцикле, когда будут искать видеоматериалы. Истерия вокруг Саяки еще не прошла, люди трепетно отнесутся к смерти подростка, будут цепляться за каждую мелочь. Выйдут на Данганронпу, а у нас тут содержание, ты знаешь, специфическое. — Есть пара моментов. — Отследим его путь со школы, узнаем, когда он остается один и в каких районах. Чтобы он не заметил надпись, ты его отвлечешь. Украдешь что-нибудь, или прикинешься чокнутым. Он погонится либо за тобой, либо от тебя. — Совсем мной не дорожишь? Он мягко поцеловал Кокичи перед тем, как осторожно убрал плечо из-под его головы. — Ты сегодня идешь в школу? — Отец дома, — Шуичи выбрался из постели, оставив на своей подушке Кокичи по-кошачьи сонного, широко и счастливо зевающего. — Я должен. — Он наклонился, чтобы поцеловать его глубже и дольше, чтобы на этот раз расстаться нестерпимо грустно и позже встретиться по-настоящему радостно. — Я куплю краску и, — он посмотрел на список еще раз, — дополнительную литературу. Один вечер с Содой не сделал меня механиком. — К сожалению. — Кокичи, не издевайся, — Шуичи улыбнулся и вышел из комнаты. Вслед ему на закрытую дверь неприветливо кинулся солнечный луч.