Ультранасилие

Один — всем лицом в воду, чтоб остыть, напиться, подхватить себе то, что разворотит желудок. Оттого вторая морщится, плюется и моет себе только руки. Небо заходит дневным, чистым; уличные железные раковины не терпят никого, кроме этих двоих и Шуичи. Пусть паренек на углу боится расстегнуть пиджак и продолжает подпрыгивать, намекая, что часы бьют звонок, а им бежать на четвертый этаж. Его обзовут ссыклом и подстилкой — каждый выбирает оскорбление из личной травмы. Шуичи молчит: он тот, кому не до этого. Сегодня он рассказал им про Данганронпу. Никто не слышал, все обещали проверить. Школьники падки на кровавые слухи. С ними не хорошо — нормально. Когда Шуичи был нормальным — был с ними. Только такой: никогда не добрый, обычно не злой, всегда достаточный — подходящий. Теперь, каждый раз наблюдая фальшивые вдоль обувных ящиков удары мимо голов, он вспоминал Ому Кокичи. С такими он не здоровался и не существовал. По лицам таких не поймешь, перекосило их от вечно грозящей — таким, как Шуичи — терпкой от студсовета боли или после удара по поясу. Никогда — ниже. Встреча с Кокичи была удачей; не в Кокичи дело — во встрече, в том, как были расположены звезды и что творилось с ними двумя по отдельности. Еще недавно Шуичи стоило пересечь дверь туалета, закрывая ее мокрыми руками, как перед ним, забывая, где учится, возникла девочка на класс младше с бумажкой, сложенной раз бесконечно-восемь. Немой разговор в коридоре кончился ее побегом, любовное признание не нашлось после мусоросжигателя. Шуичи был доволен собой каждый день, наблюдая в зеркале выспавшееся лицо, мечтавшее покончить с миром не так самоубийственно, как раньше. Если решетка — в их префектуре есть смертная казнь? — неизбежна, то надо лишь больше пуль, чтобы дольше отстреливаться. Надо просто больше пуль. Для его — теперь — пистолета были лишь шесть, лишь те, что заполнили барабан. До дома донес под сердцем, пряча в пиджаке — не мог позволить себе тронуть кобуру этого придурка Овады. Прекратить бы всех называть придурками. Кокичи распсиховался, когда узнал, но сам же просил украсть. Говорит, не про револьвер шла речь. А тот — Овада, придурок — так и не понял, что было украдено. Готов был махать кулаками и не удрал бы так быстро, если бы не придурок Момота. Все Шуичи преследуют. Хорошо, что украл он именно оружие. И придурок Амами в своем книжном. Кто позволил ему там работать? Думает, стеклянные витрины не отражают глаз, поэтому пялится, стоит Шуичи отвернуться. Притвориться, будто смотришь вниз, на самом деле — закатить глаза. Пусть здоровается, пусть подходит, если присобачил к Шуичи свою капельницу — Шуичи непонятно, не надо, неинтересно. К магазину его привела привычка тратить деньги и имитировать труд, полезность. Как дома у него заполнены записные книжки конспектами медицинских учебников, так то же самое на полке не открывается с момента переписи, покупки. Рядом — еще такие с идентичным другим содержанием. Но зачем? Зачем? И зачем ему мусор про обслуживание мотоциклов в мягких обложках, если можно начитаться историй неудачников-байкеров на тематических форумах? Книга останется напоминанием об убийстве вроде нежеланного ребенка, которого хочется просто забыть. Тренировка на велике не помогла ему справиться быстрее, но возился он не так долго, как сам Мондо, всю неделю с хвостом удирая от Кокичи, спрятанного на балконе дома, смотревшего на школу. Там он торчал с утра до приезда Шуичи — Овада успевал скрыться. С прихвостнями — бесполезно. Ни на каком автобусе Кокичи не успел бы угнаться за ним, поэтому, заметив исчезающий на четвертом уроке байк, расставил по карте точки с предполагаемым направлением. Он нашел для каждой убежище, он отслеживал малейшие перемещения Мондо, то успешно отмечая новую открытую колёсам станцию метро, то скучая и злясь в пустом квартале, про существование которого Овада даже знать не мог. Кокичи проторчал на улице полмесяца, но добрался до белой школы с большими часами. Блестящей, ровной, сияющей от ежедневной полировки и несущей себя со свойственной одним классным старостам гордостью — таким же был парень, встречавший Мондо каждый раз и каждый раз с назойливым ругающим жестом, поучительно разинутым ртом, но красной во весь рот улыбкой. Трех раз, когда Овада исчезал с этим стойким солдатиком, было для Кокичи достаточно. В те моменты его мотоцикл был единственным припаркованным на пустой и послушной, как странноватый дружок Овады, улице, на которой в рабочее время все и правда работали. Шуичи в ней привлекло лишь то, как Кокичи, впервые там оказавшись, набирал его номер судорожно и в полной уверенности, что пропал, потерялся, говорил громко, дрожащим голосом, встретил с глазами, выпученными панически. Овада исчезал на сорок минут — один обед. То ли сбегал к другу, то ли определенно, конечно, сбегал к другу, иначе не выбирал бы короткую, но с плотным потоком дорогу, превращающую его смерть в непременный и уверенный суицид. Терять управление на пустой трассе или между машин — выбор, который придется сделать каждому настоящему мужчине. Злорадствовал ли Шуичи, с хирургическим трепетом копаясь во внутренностях разрисованной — как называл ее Мондо — малышки? (Кокичи оказался свидетелем бесконечной болтовни с мотоциклом: «Сейчас мы тебя сюда выведем», «Сейчас мы с тобой поедем»). Нет, нет, но вспоминал шестидесятые годы, оставшиеся в фильмах разбитыми школьными стеклами и поджогами автомобилей. Овада Мондо — глава банды байкеров. Был ли способен на это? Шуичи облапал все: от шин до руля; с усмешкой, а не со страхом наткнулся на прикрепленное к оттопыренному крылу оружие. Если его дружок с трудом пускал прогульщика в школу, то такую невинную вещь не хотел и видеть. В этом они — эти двое и Сайхара с Омой, — наверно, похожи: Кокичи все еще дергается и умоляет закопать револьвер во дворе. Кокичи был на балконе, пока Шуичи марался в краске и паковал инструменты в рюкзак, нарочно медля у пистолета. И этот Кокичи едва смотрел вниз, копаясь в «своем» телефоне, в тетрадках — а Шуичи управился бы, знал, быстрее, если бы не пытался поймать его взгляд, посекундно задирая голову наверх. Не пропустил бы, как с крыльца школы на него вылетел взбешенный Овада с раскрасневшимся лбом и странно не выбитыми для байкера зубами. Тогда же Шуичи грубо за плечо отшвырнули до падения на асфальт. Ради того, чтобы Момота Кайто вылез наружу — как долго он стоял за его спиной? Сколько видел? Недостаточно, иначе не сцепился бы с Мондо, пусть, как всегда, на одних словах. Но как махал он рукой, каким громадным выделывал кулак, как притворялся тридцатилетнем из-за бородки — вот кого просил изобразить Кокичи, чтоб отпугнуть Оваду, заставить вскочить на байк и удрать, лишь бы не ввязываться. Не со страху, правда — чтобы перестать плеваться. От Кайто Шуичи разумно вырвался: говорить с ним не хотел, не вспомнил даже, здоровался ли. Тот, быть может, спас Шуичи, не дав шинам отпечататься на лице, но, во-первых, не ждал спасибо и, конечно, вдвоем Овада и Момота накричали достаточно, чтобы даже Кокичи очнулся, соизволил высунуть голову. Все пропустил — хотя бы Кайто увидел. Это случилось в пятницу. Хотя бы два дня они могли подождать, слиться с невинными зрителями, чтобы, не разочаровываясь, узнать, сработало ли. Не могло не сработать, нет.

***

— Страницу ронпы заблокировали. Кокичи сказал это пятничным утром — в назначенный день, когда Шуичи в школу не шел. Он оставался странно спокойным; в благодарность, идя к нему, Шуичи не остановился и не похолодел. Изнутри, снаружи остался подражать Кокичи, непрерывно отстукивающему по клавиатуре. Из-за быстрой работы его пальцы казались еще тоще, еще длиннее. Он совсем не набрал вес даже спустя те месяцы, что и ужинал, и обедал. Теперь же опять мало ел — забывал, отвлекаясь на ноутбук. — За нарушение правил сообщества. Призыв к суициду. — М-да, никакой свободы слова. — Так даже лучше. Он не уставал показывать экран ничего не понимающему Шуичи. — Недавно один человек... — Кто? — Не знаю. В общем, он создал поле для тренировки созданного им искусственного интеллекта. Эта вещь должна работать как поисковой помощник. Она обучается людьми, поэтому... — Подожди, голова кипит. Шуичи видел перед собой только знакомый ему шаблон форума с крупной надписью Danganronpa. — Ее же заблокировали. — Дослушай. Этот человек не хочет, чтобы данные людей, помогающих ему в развитии робота, куда-то передавались. То есть... — А кто помогает? Кокичи осторожно закрыл ноутбук. — Кто угодно, Шуичи. Ты, я. Надо лишь скачать браузер, созданный этим человеком. Туда уже вмонтирован Альтер Эго. Искусственный интеллект, — объяснил он, заставив Шуичи закрыть рот. — В благодарность за его использование предоставляется полная анонимность. Ну, или ее попытка. И заблокированные страницы — ронпа — не блокируются при помощи, — на секунду он растерялся, но красиво махнул рукой, — каких-то мостов. Я не понял, но все работает. — И ты скачал? Кокичи осторожно открыл ноутбук. Он попытался убрать с лица неприятную даже ему гримасу. — Как видишь. — Круто! — Очень, — ответил он равнодушно. — Только нам придется заново набирать подписчиков. Я уже сделал спам-рассылку в нормальном интернете. Сообщения быстро чистят, придется отправлять ее часто. Но все больше людей пользуются Альтер Эго. И если план с Овадой сработает, то, конечно. — Конечно что? Кокичи больно схватил его за подбородок и притянул к себе ради короткого поцелуя. — Конечно, получится. Поделенный надвое баннер сайта показывал белую сторону с черным глазом, черную сторону с красным... глазом? — Я наклеил это в фотошопе. — Красиво. А красный шрам... — С логотипа нижнего белья, — Кокичи поднял с пола пластиковый пакет с идентичным значком посередине. — Это из твоего шкафа. Шуичи тихо прикрыл рот рукой. — Повторим план. Овада попадает в масштабную, ужасную, трагичную аварию, в которой умирает. Репортеры берут записи с уличных камер, видят символ DR. Параноят, находят ронпу. Мы на высоте. А если он выживет? — спросил Кокичи себя, сразу же обернувшись. За ним было лишь окно, в окне никого не было. Когда он повернул голову снова, Шуичи едва удержал руки, чтобы не броситься его успокаивать. — Этот план основан на везении. Как все предыдущие. Он выживет. — Слишком много машин, он не справится с управлением. — Он выживет и все опровергнет. В такие моменты Кокичи оглядывался и дрожал — вздрагивал. Как посаженный на электрический стул, как преданный шокером. В его глаза, теряющие зрачки, было сложно смотреть, не заражаясь страхом. Он шарахался сам от себя — кто-то полз по нему, заставлял вжимать голову в плечи и горбиться, лишь бы не принимать удар. И таким был Ома Кокичи. — Он умрет, — сказал Шуичи. Он вдруг оказался рядом, он вдруг стал говорить медленнее, внимательнее к миру. — Овада разобьется насмерть. Улица будет перепачкана в крови. — Никто не посмотрит на камеры, — Кокичи повторял одно и то же, с пустыми глазами не находя под собой опоры. — Надпись не будет видно. Ее никто не заметит. — Кокичи, все будет прекрасно, — Шуичи прижимал его голову к себе. — Сначала все сделаем. Потом вернемся домой, не будем включать телевизор, ничего не будем смотреть. — Ему не нужно было успокаивать себя — он неспешно шептал Кокичи на ухо все, что они сделают, все, что им предстоит сделать, все, что будет сделано. Верил ли ему Кокичи или просто кивал — было не так важно, как то, что он перестал дергаться и обнял его в ответ. Слабо — как умел. — Забудем об этом до завтра. Выберем фильм, закажем пиццу. — Ты слишком нормальный. — Потом зарежем дружка Овады. — С чем пицца?