Ультранасилие

— Мне все нравится, — признался он честно. Новый день и новые новости, все новое, новая жизнь. Обрадованный рядом Шуичи, радующий и себя в том числе. Открытый сайт, длинные числа, работа для рук: посты агитационные, ответы язвительные и грубые, подстрекающие. Надо же: телевизор, одно и то же по всем каналам; неузнанное лицо Мондо, проскочившее в интернет. Не помешающая в немногом количестве жесть — немного жести не помешает. Время, нужное для оборотов, самих по себе набирающихся. Неделя, которую они займут, началась и еще не закончилась. Первый выдох, с которым Кокичи узнал обо всем утром. Вдох, теперь навсегда обреченный ему мешать. Все хорошее, никогда не плохое. Все достаточное и в себя вмещающее. Первый и второй комментарий из сотни обвиняющих до смеха — Шуичи, смеющийся рядом, отвернувшийся, чтобы беречь слюну. «Прости», которым ничего не исправишь, даже протерев салфеткой экран. Прекрасное самочувствие до первой ночи, отличное самочувствие до второго дня, хорошее самочувствие до второй ночи, нормальное самочувствие до третьего дня. Все хуже с квадратиками в календаре, отсчитывающими дни как-то недостаточно неумолимо. Меняющиеся рассветы с ежедневно теплеющим солнцем и Шуичи, отказавшийся ехать с семьей на источники. Уговоры от даже Кокичи, впрочем, не действующие. Единственная вода на нем — пот; прямо на ступенях и прямо во внутреннем дворике. Дверь, чтобы дергать туда сюда, наружу и внутрь — типа сквозняк. Опять солнце и опять светит, опять душное — опять футболка на Кокичи промокшая. От бутылки, весело вылитой на него и по ногам стекшей на пол, чтобы осталось только на паркете поскальзываться, постоянно падать и упасть прямо в руки Шуичи — как тот и планировал. Сама по себе и сама к себе возвращающая необходимость сверяться с датами. Овада Мондо, мертвый уже раз, два... — Двадцать первое, — подсказал Шуичи. — Ага. У меня день рождения, кстати. — И незнание, зачем ляпнул. На все утро и не проснувшийся город; на возвращенные кем-то воспоминания. Ровно год, значит, назад разрешение «выпуститься» — за месяц до одних из каникул, самых больших и самых удобных, чтоб устроиться, выехав. Приют, сменившийся на притон. Невысокое, но этажное здание, а каждый день — крики и об дом ломающиеся чьи-то колени, черепа, пальцы. Жилье дешевое, для Токио неблагополучное — полиция рядом не шляется. Удобное, везде равнодушное: мимо побоев курящие и он сам, опустив глаза в пол — за стенкой, в землю — на улице. Не говоривший ни разу с соседями; они — с ним так же любезные. Будущее — их и его, — обрывающееся от такой жизни. Ничего рядом. Ничего — рядом. Один продовольственный магазин, одно все вместившее в себя здание. Продажу цветов, к примеру — никто их не покупает; к примеру, собрание клуба анонимных, надеялся Кокичи, кого-то вроде, может быть, алкоголиков; ночной клуб, к, где, примеру? играют панки, у которых девушки — айдолы, убиваемые через несколько метров с комплектом из трех улик. Минимум. — Кокичи, — позвал он еще раз, не успев (сам жалел) поздравить. Отцепить от его головы его руки и еще раз позвать его. То, для чего он стал бешеным и таким параноиком. Для сухого метро в полдень? Для машины, по убеждениям брошенной где-то подальше, в приличном районе. Разговоры только о том, что надо вернуться; разговоры, перебивая. Надо вернуться, надо вернуться, сам — замер, не двигается. Рука, сердобольно тянущая его, убеждая, что кепка, что все пропало и найдено больше не будет — ни ими, ни, может, полицией. Кокичи, все равно свято верящий, что совсем скоро конец. Дорога до салона от двери, шатающиеся ватные ноги, ненавидящие болтающееся бессмысленно на них ненавидящее себя тело. Вот так все сложно. Шуичи, не долго сопротивлявшийся, но даже в дороге уверенный, что им не стоило туда ехать. Не от дурного предчувствия — от пробки и лени. Другой край города, сбоку Кокичи, которого стоило прицепить ремнями на заднее все же сидение — еще вырвется и натворит еще что-нибудь, о чем оба будут жалеть. Но Кокичи, разучившийся двигаться, панически вторящий про ад на земле. — Что ты там найти хочешь? — Мы могли потерять что-то еще. — Месяц прошел. — Мы посмотрим... — не сумел закончить Кокичи, в лобовом стекле увидевший больше, чем мелькающие машины. Капризный приказ, заставивший их вернуться к тому переулку, к стене, где теперь на них странно оглядывались. Что вы там ищите, мальчики? Не ответил Кокичи, озабоченный только асфальтом и ясными лишь ему мыслями. Не ответил Шуичи, просто с презрением смотрящий на всех — из-за жизни. Призыв проходить мимо, выраженный равнодушием. — Что ты пытаешься сделать? — спросил он, боясь облокачиваться на нагретую кирпичную стену. — Здесь ты убил Саяку. А вот тут была твоя кепка, — Кокичи показывал пальцем на совсем уж абстрактное место. — Кто-то ее подобрал. Кто? Куда он пошел? — Кокичи осматривался. — Кто мог ходить здесь? Он мерил шагами пространство от стены к стене, игнорируя улицу, прекрасно их освещавшую. Они — в трехстенной коробке. Мир прекрасен, Шуичи зевает. — Неужели это был сам Леон? — спросил Кокичи с испугом, опускаясь, как для молитвы, на корточки. — Потом он отнес ее к себе в дом... Ее там давно нашли... Они ищут твой адрес... — Леон был дома, когда мы пришли. — Он пользовался коротким путем. Снисхождение для больного; необходимость спрятать Кокичи от солнца — это мог быть только удар. Успокоить его — безусловно. Сейчас? Пусть играется. Час, прошедший в невозможных теориях. Час, прошедший в молчании и отказе общаться с Шуичи. Третий час, который никто не хотел проводить на ногах. — Пойдем? Кокичи все медлил. — А вдруг... А вдруг... — повторял он одно и то же, не вырывая плечи из осторожных рук, ведущих его к машине. Лишь собравшихся. — Ома Кокичи! Крик. Достаточно, в прочем, сдержанный для общественного места — для улицы. Не превышающий установленной нормы, не громкий для беспокойства обывателей, пешеходов. Произнесенный поставленным голосом, четкий, ясный как ясный день, отчитывающий, заманчивый, призывающий вступить в драку — не драчливый, а такой, за который хочется навалять. Белый гакуран перед ними, застегнутый на верхний крючок — так только на собеседования ходят и в кабинеты к директорам. Повязка дежурного — красная. Блестящие глаза — тоже. Тоже: открытый рот, откуда-то знавший Ому Кокичи. — Ты кто? — Уставший голос без минимальных усилий. — Кокичи, ты его знаешь? — Это парень, к которому ездил Овада. — Ясно, парень Овады. — Эй, ты! — «Эй, ты» обернулся к кричащему снова, видя в нем только кричащего. — Ома Кокичи, ты виновен в гибели моего друга! Палец, направленный на его переносицу, единственный видимый для Кокичи в фокусе. Дистанция, умело выдержанная, как с убившего друга врагом. Убийство ли? Происшествие на дороге. Откуда знать этому бровастому? Волосы торчком, брови — острые, зубы обнажены с очевидной и верной целью. Прямая стойка, скорее нелепая, чем пугающая — Кокичи, теряющий опору и от нее. От всего, что теперь будет сделано, сказано. Наверняка сказано: открытый рот. Красный. Шуичи, сумевший не больно, но крепко держать его. — Я Ишимару Киётака!.. — Не слушай дальше, — раздраженный шепот. — ...видел, как его преследует одноклассник Ома Кокичи, пропавший два месяца назад! Он показал в окно на тебя, когда ты прятался на балконе! — Зачем он кричит? — слабеющая хватка, выпустившая Кокичи к самому себе; но ведь ноги не держат, дыхание прекращается. Шуичи? Шуичи, оставивший его спину открытой? Голос дежурно чистый, но, к его несчастью, утихавший намеренно, подверженный, как все в Ишимару, контролю. Ненарушимый порядок. Люди, медленно бредущие, не напрягают уши. И не услышат. — ... о его смерти, я понял, что ты замешан в этом! Я потребовал информацию о твоем месте жительства у администрации школы. Мне отказали! Тогда я ходил по двенадцать часов в день по ближайшим районам. Сегодня я повторил свой маршрут! Приготовься, это!.. — Тише, тише, — расслышал Кокичи не здесь. Крадущаяся походка — охотничья, но животная. Будто вразвалку, будто слепая к опасности, но нащупавшая успех. Шуичи, крутящийся у Ишимару, уговаривая его успокоиться. — Тише, Ишимару, тише, — запомнил Шуичи его имя. Запомнил и дал под дых. Кулак, пропадающий под изгибом не готового к предательству тела. Ритм из грубых хрипов, вторящий силе, с которой Шуичи колотит по животу — все решилось моментом, временем. Переносица, сломанная для дезориентации их обоих: замаравшегося в крови Киётаки, как Киётака открывшего рот Кокичи. — Все нормально, — говорил Шуичи с надрывом, отшвырнув Ишимару от себя на движение — только так удар в зубы пришелся достойно. Сопротивление, невозможное для столкнувшегося с Сайхарой Шуичи. Проблема, бывшая только в этом — потерянный уровень безумия, нужный, чтобы выстоять на ногах, пока он продолжает пинать тебя в челюсть. Несуществующий звук, который должен был донестись от Кокичи: всхлип, писк, мычание, просьба остановиться. Тупое, но все же молчание без приступов тошноты. Плывущее сверху небо, застывшие облака; какая угодно сила, чтобы не падать в обморок. Никаких на сегодня обмороков. Взгляд не перед собой — никакого на сейчас пораженного от боли Киётаки, схваченного за волосы. Руки Шуичи, тянущие его за собой. Через улицу мимо всех, кто оглядывается, но в жизни не подтвердит, не скажет. Один жест — достаточный, чтобы Кокичи, ходя странно, будто бы прячется, пошел за ними в свою квартиру. Квартира, адрес которой Шуичи вызубрил наизусть. Случай — на всякий. Внешняя лестница, предотвращенный ударом удар. Ишимару, сваленный на перила, лбом с одури о них треснутый под быстрый взгляд стоящих на улице. Кокичи, поймавший головы, отвернувшиеся в мгновение. Ступени, вытертые протащенным с силой по ним Киётакой. Не очнувшийся Киётака, но способный сопротивляться. Поэтому отпечаток на двери — бордовый. От приложенного лица. Во что превратились щеки — загадка, ответ на которую Кокичи знать не хотел. Лицо Шуичи — единственное, на что он смог посмотреть. — Ключ у тебя? — Да откуда?! Не помню. Я не закрывал. Толчок, вместо ноги — Ишимару. Залетевший сквозь дверь, снеся ее — петли на месте, но не редкая мебель, стоящая слева кухня. Брошенный на тумбы, но уцепившийся за них как-то. Как-то держащийся, как-то готовый, как-то дождавшийся, пока Кокичи под равнодушные взгляды с улицы Киётаке закроет выход, улице — вход. — Все нормально, — повторил Шуичи, шаривший в первом ящике, исцарапавший себе руку, но извлекший наружу нож. — Успокойся, Ишимару, — сказал он и сжал рукоятку, чтобы его удары с первых раз оказались смертельными. Два шага, за которые он добрался и втиснул через боль свою руку в наточенные красные зубы, едва державшиеся на искалеченных деснах. Крики, которые кляп из мяса обратил в глухое мычание, с каждым ударом слабеющее, едва движущееся, заглохшее. Удары, от нервного тела становящиеся неровными, рваными, дерущие кожу до крови из-за неаккуратности. Кровь, в любом случае льющаяся из растерзанного живота, превращенного в месиво. Кокичи, которому страшно смотреть. Догадки, основанные на звуках, на дрожащем Шуичи и его локтях, путь которым диктует нож. Кокичи, которому противно смотреть. Кокичи, которому больше не страшно, и Киётака, который больше не дергается. Красно-белая форма, разводы на полу — красные; стена со следами красного цвета. Руки Шуичи, покрытые кровью, как латексными перчатками. — В них было бы лучше. Сказал он зачем-то. Кокичи, уставший слушать. Детали как в покадровой съемке: первый удар — поворот — рана — пятно из крови на Ишимару. Еще — в грудь. Много красного из-за сердца, поврежденного наверняка. Шуичи, выучивший, когда надо остановиться. Довольный собой и уверенный, что ни разу не сделал лишнего по телу Ишимару движения — он же не чокнутый. Его рубашка, вдруг ставшая красной — запоздалое осознание, что в квартире Кокичи валяется свежий труп. Прости? — Ты весь... — указал Кокичи себе куда-то на подбородок. Окровавленная ручка крана от попытки ее открыть. Пустой смеситель. — Меня не было здесь два месяца. Никто не платил коммунальные. — В квартире нет воды? — Ни капли. Неестественно умершее лицо Киётаки, смеющееся над ним: над Шуичи. Кокичи он будто простил. Воткнешь нож еще раз со злобы? Шуичи, Ишимару простивший тоже. — Ты не хочешь пить? — забеспокоился он. — Жарко на улице. Почему-то Кокичи ему не ответил. Затянувшийся яркий день, осветивший окошко настолько, чтобы выделить желтой полоской перевернутую вниз рожу, смотреть на которую некрасиво. Опустившийся на колени Шуичи, рассматривавший наделанное, рассуждавший бодро и здраво: — Он не пойдет в полицию. — Радость какая. Не улыбайся. — Это всего лишь мертвое тело. Шуичи, рассуждавший разумно: не прошел внутрь и не сел на футон к Кокичи, пока просто существованием оставлял на мебели запах крови. Шуичи, не пользовавшийся косметикой, может быть, зря: вид в зеркале своего лица со следами легчайшей драки — первой с оружием в его жизни — пришелся ему по душе. Пришелся бы больше душ. — Кокичи, подойди ко мне, — подозвал он подошедшего к нему Кокичи. Осторожно из кармана брюк он умудрился достать кошелек, испачкав его немного: лишь кровь по руке лишь по пальцу затекла лишь немного лишь внутрь. — Сходи за водой, — предложил он, не видя проблемы. Кокичи, принявший кошелек как регалию. Кокичи, шагнувший за дверь смущенный, но сначала сказавший: — Что ты наделал? — Просто сказавший — устал от криков. — Все всё видели. Там, на улице. Люди. — Ты живешь здесь дольше меня. — Шуичи не жил тут. — Часто встреваешь в драки? — Кокичи больше не жил тут. — Всем все равно. Особенно местным. Можешь выйти и убедиться. Дверь, закрывшаяся смущенно, но подтвердившая все, о чем знал и мечтал Шуичи. Идеальная для преступлений улица, равнодушно расстелившаяся мимо равнодушных квартир. Ближайший магазин недостаточно ближайший для бедного небольшого Кокичи, выбравшего бутылку воды по размеру шедшую только кулеру. Хигути Итиё¹ на купюре, по шее обезглавленная красной полоской. Медленные и белые руки кассира, испуганного не меньше Кокичи, к товару на ленту бросившего мусорные пакеты. Ненамеренно, невзначай. Задержанная неловкой паузой очередь. — Ты взял пакеты! — обрадовался Шуичи. — Я забыл о них попросить. — Умойся, — попросил Кокичи его, чуть не плача, не в силах смотреть на испорченное кровью лицо. — Брутально, тебе не кажется? — Убьешь кого-нибудь позже на Хэллоуин. Уборка от избытка воды. Все вычищенное до доступного блеска, да, и пятнышко на двери. Все, кроме Шуичи, снова взявшегося за нож. — Не надо, пожалуйста, — сказал Кокичи, знавший, для чего он купил пакеты. — А как тогда? — Режь. Позови меня позже. — И ушел на балкон. Балкон, не запертый много дней, всех будивший хлопавшей дверью, если везло на сквозняк. Наверно. Низ улицы, оставляющей видимыми лишь головы и торчащие из-под них руки, отставленные с сигаретами, с банками. Цивилизация — сортировка мусора по предназначению. Кокичи, не знающий, куда выкидывать сигареты — никогда не держал их в руках. Кокичи, не знающий, куда выкидывать человеческое тело. — Сайхара Шуичи, — сказал он, вбегая и останавливаясь. Это просто Сайхара Шуичи, завязывающий последний пакет. — Шуичи, куда все это? — Куда? — В Японии нет мусорных баков. Только узкие дырки для бумаги, пластика... — История Японии, известная с детства. — Мы не сможем выкинуть тело как в прошлый раз. Как голову Сайонджи в мусоровоз. Голова Сайонджи Хиёко. Голова Сайонджи Хиёко. — Только не это. — Что? — Мы выкинули в мусоровоз голову Сайонджи Хиёко. — Я помню, — сказал Шуичи, вытирая чистые руки. — В чем проблема? — Весь мусор сортируется вручную. Мусоровозы распределяются по районам. Мы выкинули... — заканчивать Кокичи перехотелось. Стена, по которой он сполз, подперла деревянную спину. Голова Сайонджи Хиёко, препарируемая на столе — нереальное зрелище, существующее в неподвластных видениях. Кокичи, вновь отказавшийся жить. Шуичи, напомнивший про два месяца. — Ничего не произошло. Всегда родительски одинаковый голос. Все еще красная рубашка — красная посередине, — за которую нельзя зацепиться. Все худшее — из-за этого; кошмарное — из-за того, что Шуичи не может его успокоить. Не может? Конечно, может. Рука, ведущая по спине, прижавшая к себе аккуратно, чтобы ничто не испачкать. — Шуичи, это конец. Стоит им взять твои отпечатки... — У них нет повода, — Шуичи говорил, осторожно обнимая за плечи трясущегося — весь день трясущегося, — дрожащего и живущего в бесконечной катастрофе Кокичи. — А эти, — он показывал рукой: эти части Ишимару Киётаки, расфасованные по пакетам. — Их куда? — Куда эти части Ишимару Киётаки, расфасованные по пакетам? — Они начнут вонять, и... — Начнут вонять эти части Ишимару Киётаки, расфасованные по пакетам. — Кокичи, я знаю, что делать, но тебе не понравится. Небо, готовое почернеть, оставлявшее меньше выбора, отрезавшее пути к отступлению, которых самих по себе давно не было. — Поэтому, пожалуйста, возьми ключи и едь домой на метро. Только оставь мне ключ от машины. Сумерки, вечер и запах, напомнивший, как температуру воздуха умеет верно измерять труп. Кокичи, не желающий бояться метро. Кокичи, на зло себе верящий тому, что ему не понравится. — Ты помнишь дорогу? — А ты вернешься? Улыбка, различимая в темноте по голосу. — Вернусь. Метро скоро закроется. Метро, которое скоро закроется — дверь, которая уже закрылась. Всё более редкие всё менее люди — все те, кого видел Кокичи, все те, кому всё равно, Кокичи он или нет. Счастье быть невидимкой, счастье не быть вовлеченным в чужую судьбу; оставшийся наедине с разбитым по пакетам трупом Шуичи: не трупом Шуичи — Шуичи, оставшийся с трупом. Шуичи и трупы, трупы, Шуичи — неотделимо бесящие Кокичи вещи. Бешенство, его измотавшее — измотавшее его бешенство, заставившее все сказанное отлетать эхом по стенам метро. Удача, если его преследует, позволит добраться до дома целым и невредимым. И Кокичи тоже.

***

Домой он пробрался тихо, прежде долго отзваниваясь родителям, решившим, что его где-нибудь убили и расчленили. Надо же было забыть телефон в машине: чуть домой не вернулись. Внимание, конечно, штука приятная, но слишком внезапная — столько лет Шуичи мучили, уча, что нет у него семьи, и вдруг такая ответственность. Он сразу понял: увидели новости про Данганронпу и решили сберечь сынка. Поздновато, поэтому он подумает, принимать ли их искупление. Было приятно наконец зажечь свет, хоть и бессмысленно: в своем доме он знал все на ощупь. Его не пугали лестницы, а комната вовсе не гасла: это, конечно, был повод забеспокоиться. При зажженных лампах мучился от света Кокичи, безжизненно валявшийся на постели в той же уличной футболке и тех же шортах. Шуичи закрыл дверь бесшумно, но Кокичи все равно очнулся: поднял голову и огляделся испуганно. Он выглядел совсем плохо. — Ты вернулся? — спросил он, будто видел его не в первый раз. — Да. Это я. Сайхара Шуичи. Кокичи ничего ему не ответил. — Тебе выключить свет? — Не надо, — но о чем-то он все же просил, пусть и прятал глаза. Шуичи осторожно сел рядом. Он сам не верил, что теперь — после всего, пережитого с начала апреля — Кокичи сам клал свою голову к нему на колени. Немного отчаянно, но верил, что может найти защиту — и находил ее. Всегда найдет. — На тебе другая одежда. — Правда? — Шуичи оглядел себя. — Я не заметил, — смеялся он, наверно, немного неуместно. Кокичи не отвечал ему: смотрел прямо в глаза, будто разучился моргать. Слабо, стесняясь, будто может навредить им обоим, он попросил рассказать, что Шуичи все-таки сделал. — Тебе не понравится. — Это неважно. Хватило тяжелого вздоха, последнего — испугался Шуичи, — движения ладони по бледному лбу, будто больше Кокичи не позволит коснуться своих волос. — Я постучался к соседям. Мне открыл приятный мужчина. Он не ожидал, что в его печени окажется нож, поэтому убить его было не трудно. Его жена — думаю, это была жена — сидела на диване. Она испугалась, но я был быстрее. После этого я перенес пакеты в их квартиру и переоделся. Испачканная рубашка и нож лежат в машине. — Ты сумасшедший, — повторил Кокичи неизвестно богу какой раз. — Тебе нравится убивать людей? Слишком долго думая над тем, был ли вопрос риторическим, Шуичи не заметил, как закончилась его очередь говорить. — Мне плевать, нравится тебе или нет, — Кокичи перехватил его руку. — И это самое страшное. Меня даже не тошнит. Я вообще есть хочу. — Торт подойдет? Недоверчиво и слишком быстро Кокичи поднялся и огляделся, отказываясь верить виноватой улыбке. У порога и правда сиротливо стояла красивая, по канонам дорогих кондитерских перевязанная лентой коробка. Он закрыл руками лицо. — Этот день рождения самый... — Кокичи втянул воздух через рот, понимая, что больше не сможет дышать нормально. — Резать его я буду сам. — Хорошо, хорошо, — Шуичи поднял руки, сдаваясь, будто и правда видел что-то забавное или смешное. Осматривая руки, которыми больше было невозможно тереть виски, Кокичи нашел силы сесть рядом и посмотреть Шуичи в глаза. — Ты в порядке? — Не хочу отвечать, — предсказуемо сказал Кокичи. Но, как всегда, ломая все, что построили до их рождения люди, придумавшие всякое там психическое и моральное типа здоровье: — Потому что да. Я чувствую себя вполне обычно. Как в туалет сходил. Он даже, кажется, не храбрился, и все пытался поймать сбегавший рассеянный взгляд. — Слушай, я хочу сказать, что научился жить с тобой в мире, и мне это не нравится. Я хочу шарахаться по углам и терять сознание. Не меньше минуты — невыносимо долго — Шуичи вглядывался ему в лицо, сам испугавшись и не увидев шутки, пока Кокичи не рассмеялся. Он не был готов ни к улыбке, ни к короткому поцелую в губы, целомудренному до желания повенчаться и лечь спать в разных комнатах. — Ты соврал? — спросил Шуичи под короткий кивок: откровенно сознательный откровенно принявшего его Кокичи. Пути назад не было и быть не могло — разрезанный торт обратно не склеишь. Первый поцелуй не вернешь, убитых не воскресишь — вереница необратимых процессов, что-то, может, разрушившая, но Кокичи всегда нечего было терять. — Мне все нравится, — признался он честно.