Ультранасилие

Тяжелые для ложки пятьсот грамм белого шоколада, растворенные в креме, и несколько штук яиц из чистейших домашних кур. Об этом уверяла коробка, по всем краям расписанная логотипом частной кондитерской — только такие продавцы уверены, что покупателей интересует благополучие коров, дающих молоко для их тортов. Башня с клубничными пролетами, выстроенная из коржей — первый и лучший подарок, если память не подвела Кокичи снова. Спрятанный нож и сахарный ужин прямо в кровати помогли забыть двадцать первое июня — превратить его в март, четырнадцатое число.¹ Иначе он бы испачкался в чем-нибудь фруктовом, темном или отобранном у пчел. — У тебя на губе. — Но Кокичи вытер рот раньше, чем протянутая к нему рука. — Спасибо, — ответил он, смеясь в лицо, неизвестно о чем тоскующее. Только сейчас — никогда раньше — он заставил себя представить голову Шуичи, вскрытую по линии скальпа. Так он желал добраться до всего спрятанного в ней, того, что выбирает эмоции, крутясь и вслепую указывая на них пальцем, придумывает поступки, читая их с гадальных карт. Он потянулся к немигающему взгляду, но вместо приставленного ко лбу ножа оказалась рука, потрепавшая Шуичи по волосам. — Хотя бы моргни, — попросил он ласково, зная, что должен убрать ладонь, которую Шуичи притянет к губам. — Мне жаль, что из-за меня ты проходишь через все это. Рука Кокичи соскользнула с его щеки и осталась щелбаном на бледном испуганном лбе. — Не больно? — спросил он, считая в уме, сколько еще раз придется искалечить Шуичи, чтобы получить в ответ хоть толчок. — Почему? С наивностью страдающего от любви старшеклассника — каким он, конечно, не был — Шуичи не понимал, что должно его огорчать в следах от ногтей на руках и шее, в едва пропавшем с живота синяке, в укусах, бесспорно, прекрасных, когда Кокичи промахивался, вместо зубов выставляя язык. — Неприятно щелбаны получать. — От тебя — приятно. Им удалось заснуть только в обнимку, будто Кокичи не мог ни за что не держаться, Шуичи — не мог отпустить Кокичи. И Кокичи, зная это, не скидывал с себя руку, во сне исцарапавшую ему спину. Таким и был Шуичи, лишенный права навредить ему днем, но пробиравшийся в кошмары и спящий с открытыми глазами. Это Кокичи застал лишь раз: разрез между дрожащими веками, мутный белок глаз — казалось, Шуичи смеется над ним. Но стоило тому расслышать свое имя и пережить тряску за плечи, как он проснулся, испуганный больше, чем помертвевший от страха Кокичи. Теперь, может, из-за того, что Шуичи едва заснул и пока не чудил, или из-за диагноза, который медленно вырисовывался в медицинской карте, Кокичи не отпускало чувство невыносимой безопасности, которое самому хотелось разрушить молотком об чью-нибудь голову. Этими мыслями нельзя было поделиться с личным психологом — личного психолога не было, нельзя было даже слово об этом обронить при Шуичи — сразу полезет. Но Кокичи не превращался в кровожадного психопата, нет — каждая смерть доказывала ему ценность жизни. Невыполнимая угроза воткнуть ему что-нибудь острое в горло — каждая из таких длилась все время, что Кокичи жил на правах пленника — все меньше делала его живым, при этом не убивая. Он, попавший в руки убийцы, но избежавший смерти, уже не был уверен, что она наступит вообще. Так было, пока его не спасла голова, верно выкатившаяся из сумки в ворота, упрямо сбившая все кегли, ловко кинутая в кольцо. Мертвые шарики от глаз в ногах и белые волосы, убранные в хвосты — идеализированная, романтичная гибель — увядание, а не рывок, срывающий голову, — открывшая ему в Шуичи большее, чем заикающийся рот, треплющийся о крови и трупах с наивностью никогда их не видевшего. Но он видел, чувствовал — хотя бы носом — и хранил; но все же действовал с робостью человека, никогда не касавшегося смерти. Это он убедил Кокичи — он и Хиёко, встреченная впервые, но уже не дышавшая, — что жизнь есть, что она осязаема. Но случайно заставил поверить, что Хиёко родилась мертвой, а сама жизнь бесконечна. — Кокичи. — Услышал он и подскочил, путаясь в одеяле. — Кокичи, я тебя напугал? Извини! В темноте глаза Шуичи продолжали блестеть, видимо, как от слез — в любом случае, были различимыми, яркими. Сам он едва открыл их, наверно, что-то хотел спросить ценой сердечного приступа у Кокичи, с трудом вернувшегося в постель, сразу под теплую руку. — Ты волнуешься? — додумался он спросить спустя столько времени. — О чем? Об убийствах? Нет. Волновался он в первый раз, поняв, что иногда — преднамеренно — жизнь обрывается. Что всегда — кончается. Если бы в первую встречу с Саякой ее лицо было таким же синим, как ее волосы, он бы даже потрогал холодную щеку, чтоб убедиться, насколько это убийство — акт смерти — не связано с ним, живым. Надо же было ей заговорить с ним в зале, напомнить, что она человек. Что он — тоже. Что он, выбранный Шуичи для звонка в дверь Леона — тоже. Умрет — так же. И что не напроситься на ее поминки, устроенные агентством, оказалось подвигом. Всего-то Майзоно Саяка — всего-то, но все же мертвая. Со второго трупа под ногами Кокичи примерял маску умершего ежедневно. Не того, кто неживой, не того, кто уже мертв, а умершего — закончившего жизнь, а не дохлой крысы, которые повсюду валяются. Они — заранее мертвые, Кокичи лишь собирается. — Я знаю, это тяжело. — Если тебе тяжело, почему ты так легко убиваешь? — Это не тяжело. Мне не тяжело. — Ты проснулся, чтобы похвастаться? — фыркнул Кокичи, не понимая, что смешного сказал Шуичи и что смешного нашел он сам. — Я беспокоюсь. Беспокоиться надо было до того, как Кокичи очнулся запертым в его комнате. В тот момент, когда он поднял на руки безжизненную Саяку. Когда он занес нож над Киётакой — поздно. Крови, размазанной по стенам квартиры, где Кокичи целый год спал и — изредка — ел, хватило, чтобы отмыться от гнойного — ему все казалось, что он разлагается — отчаяния. — Слушай, Шуичи. Я, типа, старше тебя? — Ты ниже. — Когда у тебя день рождения? — Осенью. — Круто, — Кокичи зажмурился от темноты и радости и сильнее прижался к Шуичи, решившему вытерпеть все, через что им — ему — осталось понять, кому из двух — придется пройти теперь.

***

Наша любимая Саяка

Саяка наша милая, любимая, лучшая девочка, нам очень жаль что мы не смогли спасти тебя, не успели, ты навсегда останешься в наших сердцах, память о тебе согревает сердца миллионов твоих фанатов, солнышко, светлый лучик likeDespair Админ, удали это обсуждение hateHope Реально фу че за сопли SayakaOne1ove>likeDespair иди на*уй 6лять шл1-0ха тупая HatePigFeet>SayakaOne1ove здесь не банят за мат.

Обсуждение удалено.

Как зарегистрироваться

DanganPorno всем привет я сегодня узнал про игру пытаюсь зарегистрироваться не получается скажите донат тут большой? MaybeChia Доната нет, но в конце игры приходится дропнуть все, что нафармил :) antigame>MaybeChia Вот именно... Все как в реальной жизни... Реально, ребят, не играйте в эту игру... Жизнь у вас одна... Подумайте о родителях...

Обсуждение удалено.

КТО АДМИН

ANTIADMIN АДМИН КЛЯНУСЬ ТЫ СДОХНЕШЬ ЗА ТО ЧТО УБИЛ НАШУ ДЕВОЧКУ САЯКУ ОНА БЫЛА ЛУЧШЕЙ И САМОЙ ДОБРОЙ ОНА НИКОГДА БЫ НЕ УБИВАЛА СЕБЯ ОНА В ЖИЗНИ НЕ ДЕРЖАЛА НОЖ И НЕ УМЕЛА ВОДИТЬ И НИКОГДА БЫ НЕ ВСТРЕЧАЛАСЬ С ЛЕОНОМ КУВАТОЙ ЕСЛИ БЫ ФУТБОЛИСТЫ НЕ ВНУШИЛИ ЕЙ ЧТО СПОРТСМЕНЫ КРУЧЕ ЧЕМ ОТАКУ. АДМИН Я ЖЕЛАЮ ТЕБЕ БЫСТРОЙ СМЕРТИ А БЫСТРАЯ СМЕРТЬ НАСТУПАЕТ ТОЛЬКО У ГОМОСЕКСУАЛИСТОВ ИЗ-ЗА ИХ БЕСПОРЯДОЧНЫХ ПОЛОВЫХ СВЯЗЕЙ И ЭТА БОЛЕЗНЬ НАЗЫВАЕТ СПИД. ТЫ ПИДОР ПОНЯЛ FANofLe0n>ANTIADMIN Леон был бейсболистом, тупоголовый ты кретин. Если бы не ваша «певица» (у которой голос будто ее горло ебали битой), он бы вообще не был в этом замешан.

Обсуждение удалено. Пользователь FANofLe0n заблокирован.

— Овада, на тебя всем плевать, но ты послужил великой цели, — сказал Кокичи сам себе, листая свой свободный, открытый к любому мнению форум. — Лапша в коробке? — Да. Ты такое не ешь? — Я такое не ел, — уточнил Кокичи, забирая еду и палочки. — Если что, это обычная лапша удон, только фастфуд. Шуичи взял с себя обещание кормить Кокичи, забывшего, как выглядят его глаза без теней из темных кругов под веками. — Я не могу остановиться, это слишком интересно, — уверял он, разворачивая ноутбук к недовольному Шуичи. — Посмотри:

Я ЛЮБЛЮ ДАНГАНРОНПУ

Junko Enoshima — Не читай, она написала какой-то бред про отчаяние. Но посмотри, кто это. Junko Enoshima была одним из немногих пользователей с настоящей фотографией в профиле — остальные боялись, что их потащат к школьному психологу. — Ты уверен, что это не фейк? С экрана на них смотрела самая настоящая Эношима Джунко. Та самая, однажды найденная Шуичи в каталоге моделей, так иронично отвергнутая Кокичи. — Уверен. — Кокичи переключил вкладку. — Посмотри: она написала о ронпе во всех соцсетях. Один за другим Кокичи листал ее аккаунты, последние посты в которых были посвящены Данганронпе. Шуичи не успевал вчитываться в них, слушая о внезапно обнаружившейся неадекватности Эношимы Джунко, девочки в берете, кокетливо подмигивающей с обложки журнала. «Срочно нужно что-то быстродействующее и тонизирующее! И если оно не подействует прямо сейчас, в нем нет никакого смысла. Как ты думаешь, что правит миром? Конечно же, скорость! Именно поэтому гонщики Формулы-1 так популярны! Любой идиот может добиться цели, если будет идти к ней не торопясь. Даже абсолютная бездарность может создать шедевр, если будет работать над ним всю жизнь! Тот же, кто сделает что-либо быстро, определенно умен и заслуживает восхищения! Прямая лучше кривой и угла. Плыть вольным стилем лучше, чем на спине или брассом! Еда на вынос лучше, чем в ресторане! Воскресные комиксы более остроумны, чем графические новеллы. Скорость — золотой стандарт среди стандартов, вот что я хочу сказать. Вот почему мне срочно нужно какое-нибудь тонизирующее средство. (0.000002 секунды спустя)»² — типичная запись в ее блоге. — Это разве не реклама энергетика? — Это ее мысли. Пользуясь правом популярнейшей модницы, известной фотомодели, она заражала подписчиков ежедневным ночным бредом, а теперь стала главным промоутером их смертельной игры. — А люди хоть умирают? — Шуичи вспомнил о самом главном. — Умирают, — сказал Кокичи быстро, спеша сменить тему, — но давай о другом. Шуичи всегда слушал его внимательно и никогда так сильно не давился лапшой. — Ты же гомосексуалист? — спросил Кокичи отвлеченно, поглядывая в экран, словно с чем-то сверяясь. Лишь откашлявшись, Шуичи сумел переспросить, что именно от него требуется. — Ну, гей ты? Столько вопросов, столько гипотез, столько версий он перебрал за секунды, в которые Кокичи на него не смотрел, сохраняя равнодушное лицо, обращенное к ноутбуку. Это был один из — пока — первых случаев, когда Кокичи спрашивал у него странные и будто бессмысленные для человечества вещи. Задетая гордость — «гомосексуалист» — и подозрительность помешали Шуичи узнать, что это сейчас было. — Допустим. — Допустим, — передразнил Кокичи, скорчив гримасу своему отражению на экране. Зачем тогда спрашивал? — Ладно. Сколько парней у тебя было? — Официально или просто? — В смысле? — Кокичи соизволил повернуться к нему — его лицо было взволнованно: совсем немного, но достаточно, чтобы Шуичи про себя улыбнулся. — Встречался я только с Рантаро, но... — Подожди, — Кокичи прервал его, сделав жест рукой и отвернувшись снова, — можно ли сказать, что ты, — он прищурился, словно что-то читал с экрана, — имел беспорядочные половые связи? — Ты опрос какой-то проходишь? Когда Шуичи удалось добраться до ноутбука и развернуть его к себе, он над чем-то долго смеялся, закрыв руками лицо. Перед ним было то самое сообщение с форума, теперь светившееся в банлисте. — Не вижу ничего смешного, — сказал Кокичи, поспешно закрывая вкладку. Смех Шуичи был бы терпимее, если бы он не пытался схватить Кокичи за плечо и просмеяться ему в шею. Оба только сильнее краснели: один — из-за другого, другой — из-за себя. — У меня даже герпеса нет, расслабься. — У меня есть. Шуичи успокоился, чтобы поцеловать Кокичи, ответившего ему несмело: будто Шуичи мог не расслышать признания. Только тогда он оставил его, горящего всем лицом, чтобы больше не смущать и смеяться куда-то в сторону.