Ультранасилие

Остров Эношима¹, известный количеством окруживших его легенд, стал точкой на карте каждого туристического маршрута по Токио. Соединенный с городом крепким мостом, приученным к ежедневному потоку машин, он занял первые позиции в летних путеводителях, предлагающих безболезненно пережить июнь. Большинство японцев предпочитало дожидаться июльских каникул в школах, чтобы в пекло заполнять пляжи жирными семьями. Даже самые молодые и чистые тела, смешиваясь на песке в полуодетую оргию, смотрелись на солнце как брошенные в масло куски сала и заставляли отворачиваться, чтобы заткнуть в себе тошноту. Когда Шуичи в очередной раз завертел головой, отказывая родителям в коротких поездках, способных вытянуть его из адской бани, заменившей дом — «Кондиционер же есть», — Кокичи запер комнату изнутри и отказался его впускать. Только трижды дернув ручку, Шуичи, не теряя туповатого лица, понял, что злит родителей. Тогда ему пришлось согласиться — достаточно громко, — провести субботу на острове Эношима. — Но... — Испортившее Кокичи жизнь «но» заставило его спрятаться на заднем сидении салона. До появления отцовской руки он успел отразиться в зеркале заднего вида. — Где, говоришь, работают твои родители? — В производстве резины. Толчок острым коленом согнул его в приступе фальшивой боли. — Машины, — сказал Шуичи. — Автошины. Из резины. — И надувные мячи. Пусть так, если это было единственным способом заставить его не шутить про презервативы. Взаперти с родителями Шуичи он начинал звереть и с горизонтом моря, замеченным через опущенное стекло, приближал смертельную катастрофу — так казалось самому Шуичи. Остальные прекрасно проводили время. — Шины и мячи? — И надувные круги в форме ут... — щипок за голую ляжку, не сумевшую спрятаться под короткими шортами, заставил его взвизгнуть. Женщина в очках легко наклонилась к ним с первых сидений — тогда же Кокичи увидел, что она не позволила страшному серому ремню приковать ее, изящную в белом в платье, к сидению. — Шуичи, что ты творишь? — спросила она, разглядывая ладонь, бережно трущую кожу после щипка. — Ты его прости, он у нас дурной. — Я знаю. Просто невыносимый. Этот ответ удовлетворил почти всех. В особенности отца, от которого Кокичи видел только тяжелую, скованную часами руку на руле. Зато слышал, как он улыбался — слышал коротенькую ухмылочку, что-то надрезавшую в воздухе очередной раз за утро. — В общем, зимой — зимние шины, а летом — пляжные всякие, — Кокичи не смог подобрать слово, — штучки. — Даже когда расспросы прекратились, он продолжил придумывать семейный бизнес, игнорируя сердитые взгляды Шуичи. — Мы держим крупнейший рынок надувных кругов в Восточной и Средней Азии, — Шуичи закатил глаза и устало отвернулся к окну, — в нашей власти находятся Япония, Китай, Южная Корея, Северная... Шуичи! В ответ на звонкий шлепок по ладони мать повернулась к ним еще раз, чтобы снова неодобрительно посмотреть на Шуичи, который, по правде говоря, ничего не сделал. Только тер ударенную ни за что руку. — Если придете закупаться к нам, то можете рассчитывать на скидку, — наобещал Кокичи, пытаясь избавиться от испинавшей его голень ступни. — Я, знаешь, не особо плавать люблю, — разговор с ним продолжала мать, развернувшая зеркало над панелью управления к себе — достаточно, чтобы Кокичи с возмущенным пинками лицом отразился в нем. — Это муж у меня пловец... Но в Токио нет приличных пляжей, лучше съездить на Такэтоми. А Шуичи с нами так далеко не выбирается. — В смысле? — Шуичи все прекрасно понял, оставив в покое измученные руки Кокичи. — Мне не нужен круг. — Но мы ни разу не видели, как ты плаваешь, — подал голос отец — рассмеялся. — Мы с мамой часто ездим на Такэтоми, — сказал вдруг Кокичи. — Рёканы² там просто шикарные, — он всего лишь предположил, но, как оказалось, верно. Мать Шуичи согласилась с ним: — «Хосиноя» — прекрасное место.

***

Парковка располагалась недалеко от станции Косигоэ, популярной благодаря поездам Эноден, превращенным в местных маскотов: Кокичи казалось странным, почему печенья в виде зеленых вагонов не отбивают у покупателей аппетит. Ему было не очень уютно среди больших туристических вывесок и незнакомых названий, но терпимее, чем он ожидал, садясь в машину к Сайхарам. У Шуичи, который с неизвестным каторжникам трудом разрешил забрать себя в поездку, было одно условие. И стоило оно ему нервного тика на выходе из салона. — Ты на меня не обижаешься? — спросил Кокичи, прижимая к голове панамку. От Токио Эношима отличалась частыми порывами ветра, прибегающими с моря — единственным, что делало жару терпимее, чем дома. — За что? — Шуичи знал, зачем отвечает вопросом, но едва смог вызвать в голосе хоть немного раздражения. Даже дверцу автомобиля ему не удалось захлопнуть со злостью. Он откликнулся на короткий позывной от отца, который даже не был похож на его имя. Набор звуков: Ш-ч-и. Они снова не заметили на Кокичи одежду сына: футболку, которую можно было достать только в одной префектуре — Кокичи прочел об этом на бирке. Даже барсетка на поясе, которую он носил с неловкостью, была взята с антресоли в прихожей дома. Она же была одним из немногих «доказательств» самостоятельности Кокичи и обеспеченности его семьи: по легенде в сумке лежали деньги — Шуичи попросил быть осторожнее, вообразив ее пустой. Кокичи же втихую отыскал в ней пачку сигарет. — Не потеряетесь? — спросила у него мать Шуичи («мать Шуичи», «мать Шуичи» — он уже устал называть ее так, она может обращаться к нему поменьше?). — Все нормально, — вовремя влез Шуичи. — Мы начнем с бронзовых тории³. — Откуда же еще, — хмыкнул кто-то из его родителей. Отвлекшись на футболку, предательски оголившую плечо для солнца — (Кокичи старался натянуть ее обратно — одежда Шуичи все же была слишком просторной), — он сам не заметил, как понимающие закивал. — Не дай ему потеряться, — попрощалась с ним — (никаких «мать Шуичи»), — не рассчитывая на ответ и двинувшись с мужем под локоть по улице. — Куда они? Через расстроенный вздох Шуичи нашел силы отцепиться от капота машины, за который держался трясущимися руками, и попытался объяснить Эношиму через вялые жесты. — Либо в бухту, из которой видно Фудзи, — он оглянулся на солнце, в миг обжегшее ему глаза, — либо к правому побережью. Там нет туристов и очень красиво, — нерадостно закончил он, будто не видел ничего хорошего в красоте. — Скалы, волны, вода зеленая. Вода зеленая — полжизни Кокичи не понимал, почему вода, прозрачная в стаканах и бутылках, в море становится синей. Он совсем не думал про небо — забывал о нем. Здесь, на острове Эношима, где с каждой точки, не уходящей в испорченную торговцами и приезжими глубь, горизонт блестел голубыми волнами, он помнил оглядываться на верх. Верх, избавленный от птиц и облаков. Голое небо, голое море, голая от машин и людей и парковка, пустеющая станция — они приехали в пик притока, почему вокруг никого нет? Никого, кроме берущего себя в руки Шуичи. — Ты им очень понравился, — сказал он. Чтобы разобрать немое «прости», сказанное себе под нос, Шуичи пришлось бы научиться читать по губам. — Я нервничал. Думал, мы едем на пляж. — Мать не считает это за пляж. Мы здесь не плаваем. — Тогда зачем было называть это пляжем?! — возмутился Кокичи беззлобно, пусть криком, но выводя голос из лепета, тело — из сковавшей его оболочки. Сайхара Шуичи, стоявший рядом, кололся, хоть и спрятал руки, скрестив их на груди. — Я так не говорил. Я сказал: остров Эношима. Хотя Шуичи едва не на мизинчиках взял с него обещание не говорить о Дан- — их плане, — в поездке, тяжелая тайна преследовала их даже в названиях. Пока Шуичи вел его по главной улице мимо высоких деревянных домов с пагодными крышами, Кокичи, кусая себе язык, рвался спросить его: «Думаешь, это нормально? Ты считаешь себя нормальным?». — Все нормально, — сказал Шуичи и протянул ему руку. Кокичи прошел мимо нее, не скрывая радости. Они проходили мимо разноцветных данго, на длинных шпажках воткнутых в классическую круглую подставку из сена. «Классическую» — конечно, только Кокичи об этом и говорить. — Хочешь перекусить? — Получается, твои родители ненавидят туристов? Кокичи начинал не любить их сам, когда они, лениво снуя по улице, отрывали его от Шуичи. Взяться за руки он все равно не решался. — Почему они решили поехать сюда? — Я сказал, что твои родители никуда не выпускают тебя, и ты ни разу здесь не был. — Эношима — твой выбор? — Да. Они хотели поехать на Такэтоми, где ты часто бывал с мамой. Кокичи толкнул его в вертящуюся подставку со шляпами, половина из которых свалилась в ноги рассерженной, сморщенной старухи, пожелтевшей от постоянной торговли под солнцем. Даже навесы не спасали от жары, а подобные открытые лавочки были наказанием для туристов, забывших кепку в отеле. Из-за простой растерянности в широких банках за день скапливались тысячи йен. Сердитый беззубый рот Кокичи прервал побегом, ухватив с собой ничего не понявшего Шуичи. По трости, свалившейся вслед за шляпами, он догадался, что их не будут преследовать уже в ближайшем переулке. Ему удалось затормозить Шуичи через тяжелый рывок, с которым он едва не опрокинул его на себя. — Кокичи, — сказал Шуичи наконец, когда Кокичи догадался отпустить его запястье, — не делай так больше, пожалуйста. — Японцы такие страшные в старости. Почти все. — Кокичи. За плечо Шуичи развернул его к себе. Вот плечо — опять. И запястье. В машине — ноги, все облапал синяками. Снова везде касается. Кокичи съежился, подготовился поднимать с пяток сердце: Шуичи, впервые, кажется, в жизни, наклонился над ним, чтобы поговорить. Будто разница в росте, эти двадцать, вроде бы, сантиметров — как же не хотелось считать, — решают вместо них слишком многое. — Кокичи, ты весь день меня не слушаешь. Шуичи говорил с лицом, вспомнившим на секунду, кто перед ним. — Сайхара Шуичи, — ответил он. — Мы мешаем людям. В тот же момент жирдяй — так Шуичи окрестил его про себя — случайно задел его плечом, пытаясь протиснуться между ними и улицей. Утро цвело, наполняя узкие дорожки пешеходами, мечтавшими обойти Эношиму до жары. — Возьми меня за руку, пожалуйста, — Шуичи протянул ему ладонь, стараясь не смотреть в глаза. — Мы можем потеряться. Он успокоился, когда неловкие пальцы сомкнулись на его запястье браслетом.

***

Главным на острове Эношима был храм. Храм Эношима. Эношима, Эношима, Эношима — Кокичи вертел в голове одно и то же, пока его тащили под огромными красными тории. Где-то там, дома, в ноутбуке с тысячей паролей, ярко светилась фамилия, обновляя и обновляя форум. С каждым часом, проведенным вне досок и сообщений, Кокичи все больше боялся, что забудет, зачем и что он делает. То ли от зноя, под которым плавилась кожа, то ли из-за безумия, которым Шуичи, как вшами, заразил его через простынь, воспоминания об убийствах размазывались и смешивались — опрокинутая палитра, неразборчивая картина. Будто никаких убийств не было. Будто он имел право стоять у скульптуры дракона. — Страшная. Ему не было страшно, конечно, но он выбрал причину сильнее прижаться к Шуичи. Если он испытывает подобное, если тоже живет во сне, то подскажет Кокичи, что делать, как справиться и как продолжить жить. — Ему можно бросить монетку. — Зачем? Небольшая медная пластинка в руках у Шуичи была слишком яркой, чтобы выбрасывать ее к остальным монетам, почерневшим от времени. — Просто так. Ритуал такой. — Бессмыслица, — сказал Кокичи. — Вот если бы это исполняло какое-то желание. — А ты веришь в исполнение желаний? — Молодые люди. Только нетерпеливое топтание сзади напомнило Кокичи отпустить чужую руку. Чужую же? Пробираться между разросшихся кустарников, каждый из которых мнил себя деревом, оказалось противно, если не цепляться хотя бы за одежду. Вот одежда точно не была чужой — ее Кокичи и Шуичи носили по очереди. Узор на футболке перед собой, знакомый из зеркала, просто просил коснуться еще раз — тончайшая вышивка. — Можешь попробовать предсказания, — Шуичи вывел его к тонким столбам с протянутой между ними проволокой, увешанной красно-белыми бумажками. Яркими стенами были окружены ворота, ведущие к беседке. — Пять йен, которые мы не дали дракону, — он протянул монету Кокичи, — твои. — Не хочу. Кокичи спрятал в карманы руки и завертелся на месте. Площадь, увешанная чужими предсказаниями, была совсем свободной и радостно освещенной; Кокичи был готов продать сердце, лишь бы не смотреть сейчас на Шуичи, борющегося с настырными лучами — такого красивого, такого, наверняка, раз поцелован солнцем, хорошего. — Хочешь, — Шуичи за локоть вытянул из кармана его руку. — Возьми ты за меня. Лишь улыбнулся — только улыбнулся, раскусив стеснение. Заметив горящие от смущения, но бледные от страха щеки — поэтому их цвет был таким нездоровым. — Тогда это будет мое предсказание, Кокичи. — Сходи со мной. Это Шуичи позволить мог. — Почему они тут висят? — Кокичи показал на стенды с бумажками. Простое удовольствие — тыкать пальцем, как настоящий ребенок. — Надо завязать предсказание здесь, если оно несчастливое. Уровень удачи: Великое несчастье. Прогноз на будущее: рождение ребенка. — Прекрасно, — сказал Кокичи. — Придется делать аборт. — Такие обычно завязывают. — Оставить можно? Шуичи заметил испуганного туриста, исцарапавшего пальцы о проволоку в попытке избавиться от «несчастья». — Оставь. — Ты тоже возьми, — Кокичи смотрел на Шуичи слишком прямо, пряча предсказание в сумку на поясе. Будто ждал неизменного, единственного верного решения. Монетки у Шуичи в руке, которая сменится на коробочку с листом внутри, пророчащим, конечно, Великое благословение. — У меня остались только крупные купюры, — соврал Шуичи. Дорога упрямо шла вверх — к смотровой площадке. Площадки, тем более смотровые, казались Кокичи невыразимо скучными (хотя он никогда на них не был). Платить деньги, чтобы смотреть — верх, как он выразился, донимая Шуичи, идиотизма. Ему, не знакомому с жизнью, хватало цветов и пышных веток вблизи — еще и каждой можно коснуться. Он, конечно, бил себя по рукам, просто думая об этом, но знал, что всегда можно. С Шуичи так же. И так же бил себя по рукам, хоть и влюбился в покой, который полагался от чужого запястья. Почему запястье? Почему он боится коснуться его ладони? — Шуичи. Может же. — Шуичи, возьми. — Что? Касаясь, как мог, его пальцев, Кокичи отдал ему сигареты. — Это было в сумке. Они остановились у деревянного каркаса с крючками, обвешанными розовыми дощечками. — Что это? — Шуичи прищурился, будто всегда нуждался в очках. — Господи. — Был только один человек, из-за которого он так раздраженно вздыхал, так глубоко закатывал глаза. — Это не мои. Ты же не куришь? — Нет. Шуичи бросил их через низкий забор, за которым гора круто спускалась вниз. — Ты мусоришь на священном острове Эношима. — Мусорю, — согласился Шуичи. — Посмотри. — Одной рукой он нетерпеливо мял что-то в кармане, другой показывал на дощечки. — Это эма⁴? — Это эма. — «Хочу, чтобы мы всегда были вместе», — прочитал Кокичи. — Фу. И почему тут сердце? На каждой розовой дощечке было нарисовано сердце, в каждое сердце было вписано по два имени. — Что за фигня? — Желания, про которые ты говорил, — терпеливо ответил Шуичи. — Люди пишут желания, обращенные к богине. Не помню имени. — Для этого обязательно нужно с кем-то встречаться? — Нет. Можно просто любить. — Бред. — На Кокичи недобро оглянулась прохожая пара. — Я голодный. — Хочешь жареного кальмара? — спросил Шуичи и уверенно вытянул из кармана купюру в пятьсот йен. То же число, с трудом нацарапанное маркером, застряло на стенде с продажей дощечек эма.

***

— Ты вот всегда со мной везде гуляешь, — говорил Кокичи, откусывая запеченного в лепешку осьминога — не кальмара. Он передумал в последний момент. — Кормишь меня. — Он сделал паузу, чтобы прожевать особо вязкий кусок. Даже зажаренные щупальца тянулись и с трудом отрывались зубами. — Тебе не надоело? — А тебе? Шуичи осторожно пинал носком кроссовка камешек, стремящийся скинуться в воду. От снующих туристов они перебрались на скалистый, совсем пустой пляж — родители Шуичи должны были быть на таком. — Странный вопрос, — ответил Кокичи, не поднимаясь с камня. Может, сидеть на нем было не очень удобно, но это лучше, чем есть стоя. — Твой тоже. — В том магазине было мороженое с розой. — Хочешь? Кокичи оставил лепешку на камне, откуда спрыгнул с первой резкой волной, успевшей намочить ему ноги. Он и так стирал с лодыжек мокрый песок, липнущий к нему повсюду. Все, что ему хотелось — разуться, зайти в море нормально, даже если холодные волны достанут его коленей. — Нет, — сказал он. — Не все, что я вижу, я хочу. Просто интересно. Мороженое с розой. Он подошел к Шуичи, несмеющему поднять голову. Тоже поглядел вниз: маленькие камни, большие камни. Надоело. — Там есть не только с розой. Еще с медузой, с васаби... — Шуичи, заткнись. Он поцеловал его, не боясь нагретой от жары кожи, обязанной, кажется, быть неприятной, но ставшей самой лучшей под губами и пальцами. Всего движение, всего еще одно, чтобы Шуичи вспомнил, с кем он и где, как нужно открывать рот, как нужно закрывать глаза ради простого доверия. Кокичи целовал его долго, оставляя на языке что-то ему одному известное. То, что даже Шуичи, осторожно трогая губы у зеркала, не сможет разгадать. Ему не была нужна настойчивость — это для робких, для ведомых, для тех, кто не хочет. Шуичи всегда хотел его — целовать? — и всегда доказывал это. Никто не умел так вовремя уступать, никто не умел так вовремя сбавить темп, никто не умел так касаться лица, чтобы все тело сжалось, случайно ответив сильнее. — Ты давно не целовал меня, — сказал Шуичи, когда им пришлось остановиться ради друг друга. — Давно? Кокичи улыбался. — Не целовал меня так. Смотреть в чужие глаза, смеющиеся над откровением, было бы невыносимо. Было бы, если бы не слепая уверенность, что он видит Кокичи насквозь. — А когда так было? Может быть, лишь немного. — До Саяки, — ответил он, забыв, что волны здесь громче него. Кокичи постарался его обнять — обнять, а не прижаться, отвергая все дни, когда им нужно было быть порознь. Не выходило: он цеплялся, стараясь не сделать больнее, чем Шуичи был готов вытерпеть, но все равно хватался отчаянно, прижимая к себе все тело. Но если тело чувствует боль, значит оно живое? И если оно — тело, то конечно же... Конечно же, да.

***

— Он может остаться в моей комнате. — Это было про Кокичи — первого человека, оставшегося на ночевке у Сайхары Шуичи. Кокичи давно не видел этот футон. — Спать ты на нем, конечно, не будешь. — Да знаю я, — ответил Кокичи и пнул рулон из матраса. — Почему они разрешили? — Ты им очень понравился, — повторил Шуичи. — Звучит не как комплимент. Пусть на обратном пути Кокичи не говорил ничего, что могло бы дать повод снова обозвать Шуичи дурным, а только прятал лицо, уткнувшись ему в шею — наверно, в неосвещенном салоне этого никто не увидел, — он продолжал им нравиться. Видимо, Кокичи умел нравиться любым Сайхарам. — Я первый в душ. — Не хочешь вместе? Кокичи сделал вид, что не услышал, а в ванной трижды проверил замок. Зато забежал к Шуичи, когда настала его очередь. — Я зубы забыл почистить, — он сделал вид, что имеет причину врываться к мокрому Шуичи, замершему под верхним душем, закрепленным над его головой: даже насадку не снять, чтобы прикрыться. — Здесь раковина есть. Ой, ты голый. — Да, прости. Обычно я моюсь в одежде. Улыбаясь глупой шутке, Кокичи мялся у двери, не решаясь ни выйти за нее, ни подойти к раковине. — Что-то случилось? — сказал Шуичи чуть громче, чем старался, чтобы перекрикнуть поток воды. — Я запутался, — Кокичи, глядя только под ноги, осторожно прошел к душу по мокрому полу. — Мы можем обсудить это позже, — предложил Шуичи. — Я... просто... — Он посмотрел в лицо Шуичи — мокрое и непонимающее, но оттого только более живое, чем когда-либо. Настоящее, позволившее смыть с себя все, в чем была хоть капля неискренности. Шуичи всегда был с ним честен. — Я не понимаю, все ли мы делаем правильно. — Ты устал, — сказал Шуичи, с опаской вздрагивая от руки, тихо тронувшей его за плечо. — Что ты делаешь? Он всегда мог касаться Шуичи: под одеялом, под футболкой, гладя по голове, наблюдая, как ладонь пропадает между волос. Но мечтал о коже, обнаженной не без одежды — чистой, какой она должна быть, разрешающей дотронуться до себя по-настоящему. — То, что правильно. Рискуя всем, он поцеловал его, взяв лицо целым в руки, будто не отличал губы от остального тела. Только так, осторожно близко, выпустив откровение до опасности, Кокичи вытянул его из душа на себя, не думая о своих мокрых руках, навсегда оставивших на щеках у Шуичи невидимые отпечатки. — Я все понимаю, — сказал он вдруг, исчезнув так же быстро, как сначала пришел — за простое моргание. Звонкое «спокойной ночи» отчетливо было слышно за дверью. Истощенный Шуичи сумел лишь опереться на кафельную стенку.