Ультранасилие

Сколько людей, столько шуршащей пленки. Двери у японских супермаркетов никогда не закрываются — автоматические. Вроде пятница, то есть время спускать деньги. Вроде вечер, то есть старый ассортимент. Вроде щелкают кнопки кассы, то есть покупатели в своей привычной функции — ну молодцы. Все дело в деталях, и каждую из них — подозрительную — Шуичи легко подмечал. Например, то, что все продукты в пластике: не купить апельсина без упаковки. Или, например, то, что апельсинов для вечера пятницы среди покупателей слишком много: полки переполнены, будто мир разучился любить фрукты. Он выворачивал ящик, собирая все больше взглядов от стеснительных японцев, которые никогда так глубоко не зароются. Шуичи было все равно — не плевать, не насрать, а культурно все равно. Даже робкие руки, пытающие бороться за апельсины, он не отгонял, а просто игнорировал, зная, что офисным клещам и их восьмичасовой рабочей смене не тягаться с его желанием угодить родителям. Такое бывало редко и бывало не со всеми. Апельсины для маминых экспериментов с креветками — окей, если на семейном ужине будет Кокичи. Подозрительная деталь три: капюшон, который Кокичи, во-первых, теперь надевает, во-вторых, почти не снимает. Шуичи был уверен, что не смог бы заставить его избавиться от душной ветровки не только в супермаркете. К счастью, после магазина они шли домой и только домой: там Кокичи не сможет прятаться — скрывать лицо, — и сможет не прятаться — скрываться в комнате. Ему осталось не скорчиться перед вилкой, после маминых салатов всегда и надолго кислой, и он сможет остаться у Шуичи на ночь. Второй раз. В жизни. — Ты хочешь что-нибудь? — он все время пытался поговорить, не замечая, что Кокичи требовалось три раза позвать по имени и хлопнуть у уха в ладоши, чтобы он вышел на связь, как какой-нибудь призрак из детских страшилок. Но даже игнорируя — вроде — Шуичи, он все равно вертелся рядом, утыкаясь ему в шею, чтобы спрятать лицо, то есть неизбежно касался. Это могло только радовать, даже если со стороны они походили на каких-нибудь геев. — Газировку можно. — Слава богу, он попросил. Шуичи не знал, что делал бы с очередным «нет». Кокичи вообще за неделю стал к нему добрее. Было это побочным эффектом от болезни или от лекарств, Шуичи не задумывался. Вместо этого он охотно принимал новую, браконьерскую нежность, стараясь не замечать, как много в ласковой улыбке странного: как-то остро она заточена. А Кокичи стал улыбаться часто и без причины. Но как поначалу казалось, что рот ему искривил зажатый нерв, так и сейчас лыбился он скорее нелепо, будто жил в постоянной панике и даже не замечал, что творится с его лицом. — Все хорошо? — додумался Шуичи спросить, заметив, что вцепившаяся в него рука бездумно шатается. Додумался спросить среди кучи людей. — Да, — У Кокичи «да» всегда были похожи на «нет», поэтому, в общем-то, он ничего не ответил. — Пошли на кассу, — он чуть не добавил «быстрее». Дома Шуичи совсем не обижало, что Кокичи легче общаться с его родителями, чем с ним — половые тряпки ни от кого не требуют усилий: только отжать. А они смотрели на Кокичи завороженными глазами, словно на сына, которого у них никогда не было, и даже не догадывались, что фиолетовые волосы в сливе ванной не были потемневшими остатками Шуичи. — О летних каникулах... — они всегда меняли темы с тактичностью телеведущих: дублями. Будто у них заготовлена программка, с которой они по минутам сверяются: десять «об этом», пятнадцать «о том», пик на летних каникулах. — Родители как всегда поставят меня в управление кадрами, — Кокичи вздохнул тяжелее, чем извергаются вулканы в Японии. — Опять гонять этих чертей... — И поглубже опустил вилку в салат, протыкая самую жирную из креветок. До того, как он успел спрятать ее во рту, отец начал обращаться к Кокичи на «вы». — Думаю тоже пристроить балбеса, — размышлял он о Шуичи вслух, наблюдая, как сын давится — наблюдая без интереса. — Семейный бизнес — шикарная идея. И даже попросить Кокичи заткнуться нельзя: Шуичи нравится, когда он говорит, Шуичи нравится все, что он говорит. Даже если он раскачивает головы родителей до кивков, как у болванчиков на панели автомобиля. Даже если сам трясется, потому что быть с Кокичи — это ездить по кочкам и постоянно подпрыгивать, терпеть подколы и страх, который почему-то снова вылазил из него наружу, словно он ковырялся в себе ложкой, как в йогурте. — Ты опять устроил цирк с моими родителями. — Шуичи закрыл за собой дверь. Ему казалось, он только и делает, что закрывает и открывает двери, словно швейцар. — Ты же тоже считаешь их клоунами. — А Кокичи всегда забегал вперед в комнату, всегда выбегал первым. Многие вещи он делал опережая Шуичи, но это было ему позволено. От бесконечной, что ли, любви, которая заставляла... — Но это не слишком? — А? — Шуичи приходилось вертеть головой, как отряхиваться от воды, чтобы вынырнуть из своих мыслей. — Что именно? — Сказки про семейный бизнес и все дела. Вдруг он правда тебя работать заставит? Хотя бы так. Если это намек такой, что Кокичи не совсем плевать, что дальше с Шуичи будет, то он согласен хотя бы так. Даже готов опуститься к нему на кровать — все верно, к нему. Шуичи она давно не принадлежала. — Нет, все нормально будет, — ему хотелось что-нибудь сделать со своей рукой, которая годна только тянуться к челке Кокичи, желая то ли убрать ее, то ли открыть лицо — сделать себе опять больно, — то ли просто коснуться. — Как ты себя чувствуешь? — Он говорил про болезнь. — Я здоров как... Как кто? Я здоров, Шуичи. — Кокичи все же убрал от себя его руку. — Спасибо тебе. Это была самая — самая какая? — неделя в моей жизни. — Что неделя? — Шуичи нахмурился. — Я не расслышал. — Неделя что? — «Давай, передразнивай меня дальше» в глазах Шуичи заставило его успокоиться: это даже сарказмом не было. — Тяжелая, в общем. Но я здоров благодаря тебе. Спасибо. — «Заболел тоже из-за тебя». Что-то бесконечно дружелюбное заставляло наклониться к нему — Шуичи поддавался любым порывам и принимал любые поцелуи в лоб, которые ему удавалось выпросить. Даже когда Кокичи держал его за лицо, чтобы вглядываться в глаза — за неделю он очень полюбил это делать, — а сам смотрел куда-то поверх, будто воображал на голове линию скальпа, Шуичи нравилось. Ему нравилось все, что делает Кокичи. Ему нравилось все в Кокичи. Ему нравился сам Кокичи. — Нам надо поговорить. — И подобные этим слова он хотел убрать из комнаты, из и так нагруженного воздуха: возле Кокичи он редко мог дышать — Кокичи редко когда позволял. Кокичи, Кокичи, Кокичи — везде Кокичи, слишком много Кокичи. — Сайхара Шуичи, я буду называть тебя полным именем, пока ты мне не ответишь. И Шуичи слабо кивал, будто кивок — правильный ответ, но не убирал со своего лица холодных рук, не останавливался, наклоняясь к Кокичи ближе, не пытался не закрыть глаза, а стремился лишиться зрения, потому что только так мог почувствовать Кокичи полностью: через горячий, всегда мокрый рот, который всегда целовал его нетерпеливо, быстро, а главное — целовал всегда. О чем бы Кокичи не хотел с ним поговорить, он не разорвал поцелуй, не отвернулся, не застыл, оставляя язык Шуичи у себя во рту, будто принуждая к насилию — он ответил со всей искренностью, с какой мог, потому что правда хотел целоваться, правда хотел целовать Шуичи, правда хотел, чтобы Шуичи его целовал. Даже если — Вы еще и целуетесь, — повторила за ним Джунко. — Это рядом с пунктом об одной кровати, правильно понимаю? — Ну, нет, вроде, — Кокичи не совсем ее понял, поэтому старался всмотреться в экран: в сосредоточенное лицо Эношимы, которая была напряжена не меньше него. Стоило, наверно, сказать ей про складку между бровей. — Ну, то есть... — Вы спите вместе или спите вместе? — догадалась она, как нужно разговаривать с Кокичи, чтобы он хоть что-нибудь понимал. — Мы спим... — Нет. Это тоже не сработало. — Ты с ним... — Мы друзья, — прервал он ее, крикнув слишком громко. Он сдвинул один наушник, чтобы быть готовым к атаке из коридора: прислушивался. — Я не буду спрашивать, что это за целующиеся друзья, — пусть Джунко не смеялась, когда говорила, но все в ней будто бы улыбалось: и хвостики, которыми она встречала Кокичи каждый день, и глубокий вырез рубашки, глядя на который Ома не чувствовал ничего. — Но с чего ты решил, что он тебе друг? — В смысле? — ему, вроде бы, было стыдно, что он не может связать ей в ответ больше двух слов. С другой стороны, с Эношимой он чувствовал себя только так: это она не разрешала ему разговаривать. — То, что ты расстаешься с ним только в туалете, а остальное время он крутится рядом, не значит, что вы друзья, — в отличие от Кокичи, ей легко давались длинные предложение и логические связи. — Что такое дружба, Кокичи? По-твоему. — Давай поищем. — Давай. — Дружба — устойчивые, личные бескорыстные взаимоотношения между людьми, в основе... — Все, остановись, — куда-то в камеру Джунко показывала прямую ладонь, которую Кокичи все равно не увидел, потому что вчитывался в определение в интернет-энциклопедии — самом верном источнике того, что такое дружба. — Давай разбирать по пунктам. Во-первых, устойчивые. — Да, очень устойчивые, — согласился Кокичи. — Это точно. — Апрель, май, июнь... Для тебя, как для человека без друзей, может сгодиться. Личные — это личные, это понятно. Бескорыстные? Выдержать долгое молчание она не смогла. — Потом. Дальше что? — Взаимоотношения между людьми, в основе которых лежит симпатия... — По твоим рассказам там одна симпатия. — Кокичи заметил, как она загибает длинные, как счетные палочки, пальцы. — Общность интересов... — У вас есть общие интересы? — Общие интересы... — Шуичи, наверно, тоже нравилось обниматься ночью? — Убивать людей? — с сомнением сказал он, но в ответ получил глаза, которые все закатывались и закатывались, (их белки казались отбеленными, как зубы), будто ничего тупее Эношима в жизни не слышала. — Дальше духовная близость. — Это сам решай. — Если имеется в виду... — Короче, ясно. Дальше взаимная привязанность. Это да, даже не спорь. Правильнее сказать созависимая. Взаимопонимание и взаимопомощь? — Не знаю, взаимо или не взаимо, но да, он мне помогает. — Итого... А, я не считала. — Джунко разжала кулак. — Это не дружба. Лицо Эношимы Джунко на коленях Кокичи доказывало, что Шуичи ему не друг. С той же бессмысленной жестокостью, с которой у детей отбирают подарки. Если это не дружба, то что? Как назвать? Как подогнать это по размеру, снять выкройку? — Я не знаю, кто тебе Шуичи, потому что ты не знаешь, кто он. — Я знаю, кто он, — Кокичи не от кого было защищаться, но он все равно бился, пытаясь не дергаться. — Хорошо, — за короткое «хорошо» Джунко успела нацепить на себя очки и переместить Кокичи на собеседование. — Первый вопрос, Кокичи. Его хобби? По молчанию получалось, что Кокичи не знает, что такое хобби. — Какие у него увлечения? Что он делает в свободное время? Шуичи раньше придумывал план... Ну, раньше. А сейчас... Он... — Он любит, — Кокичи знал, что его лицо опровергнет каждое слово, — читать. — Кто его любимый писатель? У Шуичи, конечно, много книг на полках. Много книг... — Жанр? — Детектив, — только это Кокичи смог называть быстро. — Любые фильмы? Сериалы? Шуичи называл ему парочку, там что-то... — Жанр? — Детективы. Наверное... — Любимый жанр музыки тоже детектив? — Скорее всего. Эношима, кажется, обронила что-то (искала любую причину вылезти из кадра, чтобы просмеяться). — Ты не знаешь о нем самых простых вещей. — Я знаю о нем больше, чем все, с кем он общается. — С кем он общается? — вопросы превращались в камни. — Какие у него друзья? Они вообще есть? У Шуичи есть друзья. Но он говорил, что их нет... Довольно давно. Может, все поменялось... — Твои ответы становятся немыми многоточиями в визуальных новеллах. Кокичи, что ты вообще можешь рассказать о нем? Он убил четырех человек, он. Он убил четырех человек, и еще он. И еще. А еще он убил четырех человек. — Ты лагаешь, я ничего не слышу. — Я думаю. — Продолжим, — Джуно листала пустую тетрадь перед ним, из воздуха вынимая вопросы, будто каждый день допрашивала несчастных школьников. — Ты ничего о нем не знаешь... — Это не так. — И находишься с ним в тесном физическом контакте. Почему? Кокичи хотел сбежать с урока биологии. — Что почему? — Ты такой странный, Кокичи. — Ты считаешь меня странным? — спросил он у Сайхары Шуичи. Да, ему нравилось говорить с Шуичи, не глядя ему в глаза. Да, ему нравилось говорить с Шуичи, обнявшись. Да, ему нравилось говорить с Шуичи после поцелуев. Любых: коротких в висок, мокрых в щеку, разных в губы (таких разных, что иногда хотелось плакать, а иногда — остановиться, иногда — не останавливаться, иногда — избавиться от тела, иногда — тело, наоборот, забрать себе, причем не свое, причем полностью). Это так страшно? — Когда ты успел стать странным? — Шуичи все время целует его куда-то в голову, что Кокичи тоже нравится, но разве это так плохо, плохо? — Смотри, в чем между вами различие. — Джунко все объясняла на пальцах, выгибая из них бесформенные фигуры, не имеющие с Кокичи ничего общего. — Шуичи, если захочет пососаться с кем-то, может найти любого. Любую. У него выбор неограничен. — Пальцы у Эношимы были тонкие: спички. Такие вставляют между век, чтобы раскрыть глаза. — У тебя же есть только Шуичи. Вывод придумай сам. Тебе он нужен или то, что он тебе дает? Шуичи, кажется, любил его плечи, потому что только за них отстранял Кокичи от себя. Шуичи убил четырех человек, а еще с ним можно целоваться — то, что Кокичи знал на данный момент. «Может у него просто нет увлечений», — с обидой думал Кокичи. С обидой на кого? — И ты хочешь сказать, что вы вот с этим Шуичи держите весь форум? Из тебя бы вышел отличный промоутер. Может, бросишь ронпу и махнешь ко мне в агентство? Эту часть Кокичи дослушивал через силу. Этой частью Джунко игралась в тайм-аут, позволяя Кокичи набраться сил. Это стало началом списка, которым нужно было пройтись по Шуичи.