Ультранасилие

Субботнее утро нужно Шуичи: только так он отыгрывается за плохие ночи. На прошедшей неделе особенно: пять дней, не останавливаясь, он просыпался каждый час, чтобы знать, как Кокичи вертится и насколько болезненно стонет, нужно ли его будить, стоит ли вернуть ему подушку, которая неизменно оказывалась в ногах. Но будильника Кокичи не слышал — вообще ни звука, просыпал даже хлопки дверцы шкафа, которые только случайно выходили такими громкими. Шуичи не стал бы будить его нарочно. Шуичи не сделал бы ему ничего, ничего плохого. А сейчас Шуичи спал рядом. Он засыпал всегда на боку, повернувшись к Кокичи — может, намеренно, может, не понимал, иначе наоборот, наверно бы, отворачивался. Кокичи вот отворачивается. Но только не в субботнее утро. В субботнее утро он смотрел на Шуичи так пристально, что пробудил бы его и от смерти. Попытка понять, кого он видит перед собой, могла остаться только попыткой — Кокичи был согласен на это. Неведение ему даже больше нравилось: он жил в нем с первого поцелуя. И кого, кого он видит? Безмятежного Шуичи, который никогда бы не притворился спящим. Кокичи бы притворился. — Гомосексуализм тут ни при чем, — объясняла ему Джунко. — Но Шуичи — гей. — В отличие от тебя. — Сложно было не верить ее рукам, на которых, был уверен Кокичи, она через боль терпит свой острый подбородок. Не потому что у нее лицо острое: такие лица у тех, чья голова сужается, напоминая грушу. У Джунко голова была красивой. Это сама она была острой: все ее слова были колючками, которыми она пулялась в Кокичи, как шариками из игрушечного пистолета. Не смертельно, но до синяков. — Вас связывает не это. Который час она обсасывала его проблемы, в каждой находя особый вкус. Но как бы Кокичи себя не одергивал — пора, пора же остановиться, — замолчать было невозможно. Никогда невозможно, когда тобой интересуются так отчаянно. — Сейчас я вижу мальчика, — говорила она, — который находится в странной, раз ты так вцепился в это слово, дружбе. Последнего прогульщика, который тратит все свободное время на интернет. И на другого мальчика. В твоей жизни есть что-нибудь, кроме Данганронпы и Шуичи? — Любимые книги, фильмы и музыка? — вызубрил Кокичи набор нормального подростка. — Что-то более творческое, может — это был первый раз, когда Джунко пожала плечами. Но даже предположения она строила с особой уверенностью, которая никогда не будет известна Кокичи. Сомнение она изобразила специально, чтобы тут же выдать: — Ты стал бы отличным детским писателем. — Почему писателем? — Кокичи не стал спрашивать, почему детским. — Я про твою историю с похищением, — с удовольствием объяснила она, — прекрасная импровизация. Или ты давно придумал сюжет? — А как же манга, кино... — больше Кокичи не вспомнил, — почему сразу писатель? — Посты для ронпы ты все же пишешь, а не рисуешь, — Джунко не берегла пальцы, указывая ими в пустоту. Ей удавалось пересчитать все слабые места в словах Кокичи: ногти резали воздух. — Вернемся к тебе или к Шуичи? Кокичи хотел его разбудить. Но не знал, что случится: катастрофа какого размера, землетрясение в какой части Японии, взрыв на каком полигоне. Вчера они заранее погасили свет: заставили родителей забыть о них. В темноте им не удалось поговорить — в темноте с Шуичи не до разговоров. И Кокичи не знал, что сказать. С чего начать, и стоит ли начинать. А Шуичи когда-то (месяц назад для них — целое когда-то) тоже нужен был разговор — непонятный, выдававшийся обрывками фраз. Или Кокичи так запомнил. Запомнил неверно. Наверное. Он хоть кому-нибудь может верить? Но Кокичи хотел его разбудить, только не знал, как. Ни толчки, ни удары, ни тряска — только такой, как Шуичи, применит их к беззащитному. Шуичи был беззащитным. Он же спал, в конце концов: бодрого Кокичи и толкнул бы, и пнул, и укусил. Последнее вряд ли, но он все время тянулся показать Шуичи что-то кроме языка. Он хотел его разбудить, но оставить сонным. Разнеженным и обмякшим: он хотел разбудить его рот, его руки, ту часть мозга, которой Шуичи его. Его что? Просто его. Шуичи — его. Он не каменеет, как многие — он спит по-живому. Продолжает дышать: Кокичи не нужно подносить запястье к его носу, чтобы проверить на трупность. Дыхание чувствуется и через кожу: Кокичи достаточно сжимать его руку, гладить бережно, как растирая от холода. И ладонь Шуичи на его щеке — поднес ее сам — это самая теплая вещь на свете; она, как и все солнечное, нуждается в поцелуе. Шуичи во сне отдергивает ее от губ Кокичи — щекотно; точно щекотно, ведь улыбается. Это не может быть неприятно, это не может быть не приятно. Шуичи улыбается во сне так нежно, будто просит Кокичи подобраться ниже, еще ниже: чтобы темная челка падала ему на лицо, чтобы Шуичи, случайно проснувшись, увидел только пару внимательных глаз. Внимательных, потому что Кокичи выглядывает: нет, не проснулся. Все делает правильно. Даже если лишь притворяется. И неправильно, и самое правильное. Разозлится ли Шуичи? Рассердится? Шуичи на него когда-нибудь злился? Кокичи спрашивал об этом, ища ответ в дрожащих ресницах: от чужого дыхания на своем лице Шуичи грозился проснуться. Кокичи злился на него постоянно. За то, что связал, за то, что снился в кошмарах, за Саяку и за револьвер. А сейчас ничего не было: гибли люди, появлялись бледные листовки с именем Кокичи на другом конце города. Но все это вне субботнего утра, вне комнаты, не на постели, на которой Шуичи такой тихий, такой красивый, будто они не знакомы — будто сейчас познакомятся. Кокичи должен его разбудить, чтобы представиться. — Кокичи, — Джунко чавкала его именем, как жвачкой — повторяла так часто, как не мог мечтать даже Шуичи. — Кокичи, Кокичи... Не смущает, что я фамильярничаю? — Нет, — он принял это за настоящий вопрос. — А меня смущает. Мне некомфортно, — улыбнулась она. Эношиме Джунко некомфортно. Ей должно быть некомфортно в узких сапогах и блузке, сжимающей тело, а не от имени Кокичи. — Фамилию скажешь? Отказать ей было несложно. Сложнее было выдержать — Ома сказанное не им. — Ты, случайно, не Ома? Ома Кокичи. И лицо ее было не разглядеть: утонуло в какой-то бумаге. Этим Джунко обрадовала его в пятницу, а Шуичи все тянулся сорвать с него капюшон. — У нас в городе искали Ому Кокичи. Искали лениво, знаешь, для галочки. Даже фотки нет. — А у Джунко не было лица: пряталось за белым листом. У Кокичи лица тоже не было. — Родителей у парня нет, как сказали позже, поэтому не суетились. За локальные пределы это не выходило. Какие локальные пределы? — Откуда я это знаю? — угадывала она его вопросы, даже в камеру не смотря. — Ты же меня знаешь — (да не знает он), — связи всякие, моделинг, связи, сплетни, связи. Фотографий мальчика совсем нет, только голое имя и возраст, на который мальчик — наконец она посмотрела на Кокичи — совсем не тянет. Кокичи в ответ внимательно моргал. — Тезка твой? — она закинула руку за спинку кресло и уставилась в камеру, показывая, насколько ей было бы все равно, если бы Ома Кокичи оказался ее Кокичи. Кокичи не отвечал все еще: не понимал, как ему реагировать. — Расскажу, откуда все знаю, если скажешь, что ты Ома Кокичи. — Торг — одна из стадий принятия? Но это Кокичи должен принять. Принять все это. Можно было решить, что картинка зависла. Но на окне за Кокичи от ветра болталась шторка. — В отличие от тебя я умею делать скриншоты, — напомнила она. Он начинал тихо, он начинал понемногу: он начинал с языка. Только языком он мог раскрыть рот Шуичи бесшумно, оставив мокрыми губы — Кокичи смог их разлепить, как вскрыть замок на застежке-молнии: так же быстро он был готов вылизывать Шуичи, оставляя следы по всему лицу, но целуя обязательно в губы, потому что только так можно проникнуть внутрь. Глубоко, максимально: так, как он мечтал остаться в Шуичи, не просыпаясь и не давая проснуться ему. Кокичи так долго его целовал, так тяжело и невыносимо для самого себя, что не заметил: чужие губы двигаются, чужой язык ему отвечает. Может, потому что и не чужой, и не чужие? Со звонким звуком Кокичи ускользнул от него, пусть руки Шуичи и были уютными на шее. Потом успеют наобниматься, сейчас — время напугаться того, что Шуичи просыпается так бесшумно, сейчас — время обрадоваться. Потому что Шуичи выбирает целью для поцелуев его висок. А Кокичи не может не ластиться, как не хочет. Ведь хочет. — Что такое? Шуичи же улыбается. Значит все хорошо. —  Вас связывает не это. — Она не привыкла вылезать из-под вспышек: всегда держала при себе реквизит. Пластиковый стаканчик, например. Красный, с больших вечеринок. Она объясняла и без усилий доказывала, как глоток через предложение делает ее в глазах Кокичи увереннее. Потому что она отвлекается на стаканчик, конечно. Будто ей все равно. А сама продолжала: — Очень часто люди — будто не была человеком — особенно молодые — будто не была молодой — принимают общую травму за любовь. И еще говорила: — Ома Кокичи? И все это одновременно, но с разницей в сутки: где-то Джунко, где-то Эношима. — Я не говорю, что ты Ома Кокичи. — Она говорила. — Но самый крупный город — Токио. — Она говорила больше, чем Токио — самый крупный город, но Кокичи не был готов слушать. Он не был готов слушать вообще; он попросил рассказать все попозже. И Джунко, конечно, согласилась. — Шуичи, — говорил он, не зная, что тут вообще продолжать. Просто Шуичи, просто не вставать с кровати, не вставать с его плеча. — Почему я? Шуичи всегда внимательно отвечал на самые неразборчивые вопросы. Он работал с тем, что Кокичи отдавал, забывая; Кокичи его даже не слушал. — Что? — переспрашивал он. — Я прослушал. — Я повторю еще раз. — Повторяй, Шуичи. Кокичи закрыл глаза. Ему и не было интересно, почему он, пока он — главное.