Ультранасилие

Так ползло все вперед, карабкаясь и ломая пальцы. Частые температурные сны не могли быть фальшивее новости о пропаже Кокичи. Пропаже официальной и зарегистрированной, известной кому-то, кроме него самого. Хотя бы одному человеку в фуражке и с рацией на поясе, хотя бы одной школьнице, способной на сострадание. Джунко сострадала ему. Этому чувству, как всему остальному, она учила его по словарям, расшифровывая каждое слово. Сострадание — соболезнование, и Джунко болела вместе с ним. Или убеждала в этом, копируя его в привычке просыпаться поздно и есть в постели. Для Джунко это были ритуалы праздности, для Кокичи — неизбежность. Он ел то, что оставлял Шуичи перед уходом в школу, каждый раз отрываясь от Кокичи с болью, которую приносит пластырь. Или отрубленная нога. Кокичи не знал, лечили его семь часов с Джунко в день или остальные семнадцать, когда Шуичи был рядом, но трогал его только градусником и походил на галлюцинацию больше, чем вспышки света в темной комнате. Он устал просыпаться каждую ночь от полицейских фар и фонариков, объяснять, почему ему снятся только полицейские фары и фонарики, лай собак, учуявших на ладонях Кокичи сырую кровь. Невидимые клыки снятых намордников были острее зубов Кокичи, которыми он отгрызал ноготь на большом пальце, искусывал кожу до глубоких фиолетовых пятен — красивый цвет, когда не кровоточит. — Что с тобой? — Шуичи превращал комнату в больницу, накапливая в ней мази, сведшие стальной запах до привычного аромата, бинты, которые приходилось менять все чаще: каждый раз, когда Кокичи случайно себя калечил, у Шуичи внутри тоже что-то умирало. Это была гарантия. Шуичи будет заботиться о нем так же, Шуичи будет защищать его так же. Всегда. — Я не уверен. — Немногословность он компенсировал поворотами, от которых у Джунко глаза на лоб лезли: расстояние от щеки до века измерял ее длинный мизинец. — Не хочу знать. — Не хочешь знать, как я узнала, что ты Кокичи Ома? Она нарочно меняла местами «Ома» и «Кокичи», роняя его фамилию как бы случайно, вдогонку, успевая напомнить всем: ты Кокичи, а я знаю, что Ома. — Нет, — это даже не было ложью. — Мне интересно, — и даже не страшно, потому что это неправда. Это не могло быть правдой: Кокичи не верил, что Кокичи Ома — он. Джунко рассказывала о ком-то другом, вытягивая наружу язык, будто от шипения он мог сплестись в узел. — Все равно расскажу, — дразнила она, будто Кокичи это заботило больше, чем циферблат электронного градусника, на котором цифры за точкой ползли вверх. — Твои подписчики думают, что ты умер. Ты в курсе? Только вне состояния что-либо делать он мог развести ее хоть на что-то. Джунко общалась с ним монологами, ища реакцию в мертвых глазах и черных мешках под ними. — Тебя и так не хватало на весь форум, теперь вообще в сеть не выходишь. Ты держишь все в одиночку? Шуичи тебе помогает? — Все хорошо, пока она не называет его Сайхарой. Кокичи хватило бы только на «нет» или только на «да». Джунко спрашивала так, что оставалось молчать. — Знаешь, кем подрабатывают модели? Кокичи, конечно же, знал: у него столько лет моделинга за плечами, столько стажировок в Китае. Он начинал моргать медленнее, понимая, что через слово Джунко кто-то вставляет ему в уши затычки. — Эскорт, — она объяснила, что это не проституция, но Кокичи даже слова такого раньше не слышал. — Обычно в клубах, где девочек можно найти, коктейли стоят с твою футболку, — она понимала, что говорит: не было фотографий, на которых она бы носила одинаковый бренд. Ей не нужно было видеть дорогущую бирку, которую Шуичи отрезал по первой жалобе на исцарапанный затылок. — Но это для дорогих моделей. Для отчаянных — головорезы, спускающие зарплату на девку по дешевле. И ведут в соответствующие места. — Джунко к чему-то вела. — Есть клуб на краю города. Это не край города: это просто не там, где живет Сайхара Шуичи. Для Шуичи это тоже край, значит Джунко из таких же богатеньких или просто не таких, как Кокичи. — Как создатель ронпы, — напоминала она, — ты знаешь, где нашли труп Майзоно Саяки. — Мы надеялись, что все будут убивать себя перед домами своих возлюбленных. — Не говори так, будто ты ее убил, — Джунко сбилась с истории, удивленная, что Кокичи еще разговаривает. — В общем, с одной стороны — (стороны улицы, она имела в виду) — задушенная певица в шаговой доступности. С другой — окровавленная квартира на имя Кокичи Омы. Представляешь, как девочки перепугались? — В твое агентство берут только шлюх? — Кокичи догадался, куда нужно бить. — Молодых девочек в эти квартиры ведут только для съема. — А молодых мальчиков для расчленения. Много раз он порывался спросить, многие ли знают. Пара поседевших овечек, остановленных полицейской рукой на пути к дому? Кружок сплетниц с ладошками у ушей, не отличающих убийства и подиум? И о том и об этом приятно шептаться. Кто из них заигрывал с мужчинами в форме, опираясь на капот машины, увенчанной красной мигалкой? Кто из них рассказал об этом Джунко? Не Джунко ли? — Странное совпадение? — спросил он, сдерживаясь от язвительного «не так ли?». Для Кокичи совпадения и чудеса были заранее прописаны в календаре; не было смысла им удивляться. Его оттолкнуло бы их отсутствие, их невозможность и их случайность. — Это не совпадение. В миг Джунко серела лицом, как обесцененный хмурый ребенок, рано научившийся понимать, если его обманывают. — Модели, клубы и доступные комнаты — регулярная практика. Для Кокичи она упрощала жизнь до формул, выдергивая очевидные связи, будто нитки из лишнего шва. — Данганронпа началась с Майзоно Саяки. Топографически, — она умела сводить разговоры до лекций, — ее создатель в приблизительной местности... — Саяка нашла Данганронпу сама, — Кокичи верил своим словам и только поэтому их не выкрикивал, — это был суицид. Я причастен косвенно. — Ты совсем не читаешь свой форум, Кокичи, — Джунко попробовала улыбку, но все равно раздраженно скалилась, словно сильно обиженная. — Ты говоришь, что тебя похитили. Твоя квартира была измазана кровью. Мне нужно звонить в полицию? — Меня похитили до этого. «Меня похитили до этого» — как об «этом» тогда узнал? Джунко повернула голову: всегда так прятала половину лица, не умевшую скрывать эмоции. — Про школу Овады Мондо знали все, — спокойствие в голосе она выводила искусственно, не принуждая Кокичи к тому же: если и было в его глазах что-то, неотличимое от паники, ей все равно не хватило сил удержать дрожащий зрачок, разглядеть перед собой хоть что-то. — С нее началась цепочка идиотских психологических классных часов у старших классов. Ты не застал ее, так? Ты перестал ходить в школу. — Ей нужно было закончить: Кокичи для нее по умолчанию ничего не понимал. — В школу, в которую ходил Овада Мондо. — Следователи не умеют держать рот на замке? — Нет, — Джунко улыбалась, — да. Это многоквартирный дом, там другие люди живут. — Кому-то не лень опрашивать жильцов? — Ты не имеешь представления о банальных социальных взаимодействиях, Кокичи. Она держала руки в кадре: держала перед ним, чтобы он видел каждое движение пальцев в сторону. Хотя от мандража они остались застывшими. — Разговоры за сигаретой. — Я не общался с соседями. — Все, кто живут в таких ублюдских местах, ходят только в одну школу. — Да с чего бы! От удара по шумным кнопкам — Кокичи пощечиной прошелся по клавиатуре — поверх лица Джунко вылезла куча программных окон: через них она разбирала его крики. — Черт бы побрал эту школу! — он не заметил, как ударом сбил микрофон наушников, сломав его почти полностью: пришлось прислушиваться, чтобы расслышать его истерику. — Как ты узнала, что я там учусь? Какое кому вообще дело? — Я не знала. — За крестиком на последнем окошке Кокичи успел выловить ее губы, диктовавшие слова по слогам точно в камеру. — Я предположила. Признался ты сам. Только что. Как ты узнала, что я там учусь? Я не знала. Я предположила. Признался ты сам. Отключить все к чертям и выбросить ноутбук в окно. Шуичи все равно купят новый. Ему нужно уродливо проораться и выбить набивку из ближайшей подушки. И Джунко не должна это видеть. — Как ты узнал, что случилось в твоей квартире, если тебя похитили до этого? Сердце научилось стучать порывами: от каждого такого — глубокого — стука (что не стук даже, а глухой удар), оно грозилось, вроде, отпасть; оно забилось по-страшному медленно: как что-то рвется внутри, как что-то вырывается из тела. Это чувство обрыва было знакомо Кокичи всю жизнь (все три месяца), и выдрессировалось, наверно. Иначе почему? Почему так мало? Происходило что-то страшное; Кокичи не было страшно. Он заперся в нудном спокойствии, которое не выдавило ему в кровь ни куба адреналина. Он смотрел перед собой, но вниз, на Джунко, но не в камеру; кроткость, с которой он согласился принять все вытащенное из него наружу, либо смутила ее, либо пришлась ей по вкусу. Отбитым сложно устоять перед Кокичи. — Я тупая блондинка, — сказала она, — еще и модель. Я не могу сопоставить эти факты в своем маленьком мозге. — Она указывала в череп пальцем, вытянутым как дуло. — Мне в голову не придет пойти в полицию с этой инфой. Я ведь даже не могу выговорить слово «информация», — продолжала она и продолжала, успокаивая Кокичи, что ли, или делая с ним что-то еще непонятное: что-то вроде отказа Шуичи вышибать из Кокичи мозги. — Ты только это, — это «это» она воплотила бумажкой, за которой недавно пряталась: как гарантию показала листовку. Ома Кокичи, адрес, возраст, — убьешь еще кого-нибудь? — Это?.. — Это хотели развесить, но не стали, — она вся скривилась, разглядывая его бледное имя: на слоге «Ко» принтер совсем заглох. — Решили, что бесполезно без фотографии. Да и убийство у твоей квартиры замалчивают. А мне достался пробник! — она помахала бумажкой как белым флагом — знаком перемирия. — Он только у меня, и пока он здесь, — Джунко на кнопку прицепила его на стену, видную под нужным углом камеры, — можешь спать спокойно. — Я ничего не понял. — Не хотел понимать. Он хотел оставить Джунко одну с его мыслями, чтоб она сама в них копалась, сама разбиралась, что ей известно, а что додумала. У Джунко на руках было последнее письменное доказательство, что Ома Кокичи все еще жив. — Мне нужно рассказать органам власти, что Ома Кокичи жив и прячется у некого Шуичи, — она решила довести до конца все начатое, расставить акценты как свет на сцене, чтобы Кокичи все стало ясно: вся серьезность, вся опасность тайны, которую Джунко аккуратно застегивала на их запястьях. — Но я не стану этого делать. — Почему? — Зачем? — она смогла рассмеяться по-доброму, если Джунко можно было назвать доброй. Но что тогда, если не доброта, если не милосердие, если не сострадание? — Я похожа на мать Терезу, чтобы беспокоиться о новых жертвах? — Ты католичка? — единственное, что Кокичи уловил из ее слов. — Ты сходишь с ума, — заключила она. — Сходи погуляй. Сколько ты не выходил из дома? В пятницу — Поход в магазин с Шуичи в пятницу не считается. Кокичи не помнил, когда успел рассказать ей об этом.

***

— Разве остров Эношима не считается? — он заставил Шуичи вытащить его на улицу, делая вид, что не так и планировалось. — Ты все равно выходил из дома редко. Реже меня. Шуичи одобрил в нем все — притворное сопротивление выкарабкаться наружу, носки до щиколотки, плотные кроссовки, не подходящие для жары, но в которых хотя бы можно было ходить, — кроме медицинской маски. — У тебя лицо будет усыпано прыщами, потому что ты вспотеешь. — Ты меня только без прыщей любишь? — Я не, — Шуичи нахмурился, завертелся и завозмущался одновременно, стараясь соглашаться и отказываться одним ртом и одним языком в одну и ту же минуту. — Зачем она тебе вообще? — Чтобы фанаты не узнавали на улицах, — шутил только наполовину Кокичи. — Я такой популярный. Знаешь, сколько подписчиков у ронпы? Мно-ого. — В классе только о ней и говорят. — Шуичи вдруг взял его под руку, но у Кокичи не было сил дергаться. — Я хотел пригласить тебя в кино, но тебе лучше подышать воздухом. Они пробирались через парк, построенный для кого-то вроде родителей Шуичи: одержимых бизнесом ужасных родителей, у которых, к счастью, не было времени для прогулок. Вокруг почти никого не было. Почти, потому что иногда приходилось отпускать руку, каждый раз не готовую потерять Шуичи. — Возьми меня нормально, — Кокичи слишком грубо схватил его за ладонь — хоть как-то. — И пошли. — Мне казалось, тебе некомфортно. К счастью, из-за маски Кокичи терял половину слов: его ответ остался хмурым мычанием, непохожим пальцы, которые держались за Шуичи слишком ласково. Шуичи оказался нормальным. Шуичи показался нормальным, потому что не был Шуичи, про которого знала Джунко: способным похитить и связать мальчиком и даже не мальчиком, способным связать и похитить. Не тем, ради кого было придумано данганпорно: Кокичи хотелось издеваться над самим собой как над последним фриком, когда он смотрел на Сайхару Шуичи. Это надо было исправить. — Шуичи, — Я люблю, когда ты зовешь меня по имени. — Сайхара, — Кокичи не нужно было прятать улыбку, как то пытался Шуичи: он же был в маске, — нужно подогреть интерес к ронпе. Хочешь еще кого-нибудь убить? Может, это скамейка рядом, может, это Кокичи: что-то заставило Шуичи остановиться. —Ну, грохнуть. Прикончить. Укокошить, уложить, вышибить дух, отправить на тот свет, — Кокичи сам готовился отправиться на тот свет, жестикулируя слишком радостно. — Кокичи, остановись... — Выпустить кишки, пролить кровь, мокрого места не оставить... — Кокичи. Кокичи мог еще долго так продолжать, не заметив, как его руки зажили в известной им одним пантомиме. Лишь Шуичи смог спокойной опустить их. — Кокичи, если надо, я готов. Только скажи, кого. Готовность Сайхары Шуичи на преступление пугала больше, чем любой разговор с Эношимой Джунко. Из-за этого, может, Кокичи понял, что он так ценит в их странном соседстве, слабой дружбе, взаимных чувствах (хоть и неясно, каких). Сайхара Шуичи никого не убивал и никогда не хотел убить. Если выключить звук, оставить только движущийся — зачем-то — рот и отражающие Кокичи глаза, то останется хороший, красивый парень, который не должен таскаться за спрятанным под маской чудаком. Шуичи изменился с их первой встречи: так меняется ребенок в новый год, получив подарок, который, казалось, достоин слез и мольб на коленях. И только в новогоднюю ночь, хоть и получен, но так же желанен, как в месяцы ожидания до. У Шуичи эта волшебная ночь длилась бесконечно. Кокичи хотелось дернуть себя за невидимую белую бороду. — А ты сам не подумал, что надо? — Кокичи не нужно было с ним ссориться, но он не понимал: — Ты вообще следишь за Данганронпой? Тебе не все равно? — Мне не все равно. — Шуичи мягко взял его за руки — ледышки даже в июле. — Она же не мне нужна. Кокичи не слышал, что говорил: он только не должен был молчать, пока его руки не растаяли в горячих ладонях. На их общее счастье он не расслышал вопрос: — Тогда кому?