Ультранасилие

Когда заточенная сталь грозится вспороть шею, он не двинется — не нужно об этом напоминать. Постоянный железный хруст за спиной и незнакомые пальцы в кольцах ножниц — опасно и сильно сковывает, поэтому ни разу Кокичи не услышал «не верти головой». Он был хорошим клиентом. — Как когда мы встретились. — До сюда, — Шуичи отыскал разметку на его шее, как на линейке, будто всю жизнь готовился указать, как Кокичи нужно подстричь. И она закрепила его челку наверху большими зажимами, хотя Кокичи не понимал, зачем это нужно. Не понимал брызгов из распылителя, из-за которых чувствовал себя комнатным растением, не понимал, как Шуичи позволил чужим рукам искать пробор на его голове. Но он, вроде, отправил Кокичи не на казнь. — Если ты боишься идти в парикмахерскую, — так начал он, доказывая, что щелкание ножниц у Кокичи над ухом неизбежно, — мы пойдем к моей знакомой. — Я не боюсь идти в парикмахерскую, — «Я боюсь идти на улицу» — этого Кокичи так и не сказал. Он знал, что Шуичи познакомился с Эношимой, дал ей основную информацию на фамилию Ома, придумал легенду, напечатал листовку и тихо радуется своей шутке. Это бы все объяснило. Но это же невозможно? Шуичи проснулся от крепко сжатой ладони, будто от попытки Кокичи сломать ему кисть. Раз за разом он заставлял Джунко повторять по кругу, что произошло. Кокичи пытались искать, потому что нашли следы убитого Ишимару в его квартире (Кокичи успел забыть, кто такой Ишимару). Здесь Джунко врала: Шуичи выдрал стены до грязного блеска, который всегда был присущ им. И перестали, чтобы не кричать об убийстве, передавшемся сплетней соседям и случайным гостям в районе, обремененным клубом, где отвисают за легкие деньги модели. Остальное — додумки Джунко, вылившиеся в простое — Совпадение. «Это совпадение», — сказал Кокичи. — Это не совпадение. — Джунко ломалась мало, но быстро. Минуту назад она хохотала — не смеялась, а по-барски раздувала живот, пробуя на Кокичи новые методы воспитания. Вот только Кокичи кусается, потому что чешутся зубы: набрался дурных слов, например, «совпадение». — Что ты имеешь в виду? — Так вышло, что твои знакомые были именно в том клубе. Это совпадение... — Думаешь, я ограничена школьным классом и мелким агентством? — она редко его перебивала, потому что не умела перебивать грамотно: всегда знала об этом, кроме моментов, когда слышала байки о совпадениях. — Так вышло, что я, создатель Данганронпы, оказался именно тем Омой Кокичи, про которого ходят слухи... — То место — концентрация дерьма, — Джунко ругалась часто, но никогда серьезно. Кроме случая, когда Кокичи свалил на нее груз совпадения. — Убийство Майзоно, плохая школа... — Суицид Майзоно. — Плохая школа, в которую ходил убитый Овада... — Специально разбившийся Овада. — Кокичи, перестань, — Джунко говорила ему перестать, вынимая свои глаза. Вместо них загоралось страшное, сверкающее, что угодно, главное — злое. Злое не от природы, а по инстинкту: самозащита. Она не скалилась, потому что не улыбалась. Просто показывала клыки. — Это все большое... — Это не совпадение! — рявкнула Джунко. Красный ноготь вместо копья: вытянутый в камеру палец должен был стать оружием, которым она могла поцарапать Кокичи и через экран. — Заткнись, Ома. Ради шутки Кокичи еще раз повторил слово «совпадение». Оставалось загадкой, будет ли Джунко разговаривать с ним теперь. А позже пришел Шуичи, резко уверенный в том, что Кокичи надо подстричь. Неисправимый романтик, таскавший его по кафе и паркам, выдал железно: — Твои волосы засоряют слив в душе, раньше такого не было. И ты моешься долго, можешь попасться родителям. Или ему надоело стягивать с Кокичи резинку перед сном, потому что она мешала гладить его по-хозяйски, как славную кошечку. Просторные холлы подъездов просматривались через прозрачные двери. Шуичи петлял по улицам, отказываясь от транспорта и с трудом ориентируясь в домах, будто этот район дорогих машин не был отмечен на картах, подобно последнему гетто. Небрежность, с которой он вызывал лифт и облокачивался на его зеркальную стену, не бесила Кокичи, как раньше. Одетый с плеча Сайхары, он сам чувствовал себя в праве игнорировать двадцатые этажи и огромные окна, будто видел их каждый день. Но не решался. И кнопку около камеры, транслирующей гостей из коридора в прихожую, он не нажал. И прорепетировал заранее, как будет здороваться. К счастью, это не было нужно. Вместо приветствия она сказала: — Где твоя кепка, Шуичи? И Кокичи сразу увидел, как много она не знает. Она — Акамацу Каэде. И осторожность, с которой Кокичи прокрался в ее квартиру, должна была вписать ее имя в блокнот, о котором он вспомнил, очнувшись от слепоты. Убийство 5: ??? Листы с адресами Леона он вырвал и смял в комки покрупнее, чтобы было, чем кидаться в Шуичи. Рисунок — прототип Данганронпы — рука не поднялась выкинуть: Кокичи оставил его как закладку. Пятая жертва, какой бы она не была, должна занять его на ближайшие — как долго им сидеть у Каэде? Или шестая жертва, если считать Сайонджи. Или восьмая, если считать недоразумение с Ишимару. Нет, не считать, и Сайонджи не считать — к Данганронпе это не относится. Саяка, Леон, Овада, Ишимару... Пересчитывать их, как овец, но игнорировать Каэде над головой, терпеть ее ножницы, но не слушать, например, это: — Кайто без тебя с ума сходит. Шуичи то ли напротив, то ли сбоку; его взгляд то ли на Кокичи, то ли выше Кокичи. В любом случае, он отвечал, улыбаясь — не так, как улыбается для Кокичи, конечно, но все равно социально приемлемо. — Он и до тебя сходил, в принципе. Но про ремиссию этот парень не слышал. Непонятный разговор, имена, раскиданные, как хлебные крошки. Шуичи не велся и отвечал сдержанно, но все же с насмешкой, намеренно опуская глаза, будто жалеет всех, знакомых с ним. В нем было что-то от Шуичи; в нем было что-то от Сайхары. Акамацу неосторожно стригла Кокичи волосы, но тем не менее идеально. — Давно не общались, Шуичи. — Поэтому не наговориться, не насмеяться, Кокичи — выслушивать. Странная градация: чем дальше человек от Шуичи, тем ему лучше. Убитый Рантаро, подстреленный Кайто, живая Каэде (живая в понимании Сайхары: мертвечиной от нее несло до первого этажа. По бледным стенам холла и холодному лифту Кокичи догадался, насколько стеклянными будут ее глаза. Акамацу Каэде — блондинка, значит обесцвеченная). С каждой репликой Шуичи — а это были именно реплики. Как в театре — Кокичи цепенел больше, падая, словно в гроб, в незнакомый до этого мир. Мир того, что было у Сайхары Шуичи до, премир Сайхары Шуичи. Даже если Кокичи сам не понимал свои мысли. — Я за вторым зеркалом. Кокичи вдохнул, когда она вышла из комнаты. Шуичи им любовался, наверное. Иначе почему молчал? Потому что, может, Кокичи был не из мира, заключенного в квартире Акамацу Каэде. Но приятнее думать, что виновата новая прическа, которая идет Кокичи так же, как та, с которой он падал на асфальт без сознания. Кайто — это. Кайто был один раз, но сходил ли тогда с ума? Нет, там же был Шуичи, а Каэде выдала четко: «без тебя с ума сходит». Что это значит вообще? Так говорят про... Например, Шуичи. Сходит с ума по Кокичи. Или, вот, Кокичи. Просто сходит с ума, высчитывая, в каких количествах союз Шуичи-Каэде ему еще придется вытерпеть, осознавая, что в знакомых буквах и слогах он не понимает ни слова. Может, Шуичи молчал, потому что думал о Каэде. Ждал, когда Каэде вернется, чтобы заговорить с ней. Кокичи — такой же парикмахерский инструмент, как ножницы или щипцы, такое же украшение, как манекен с париком. Это Каэде. А Кайто — это. Кайто был один раз, и был участником чудовищного совпадения. Жуткого. Чудовищного жуткого совпадения. Совпадения-совпадения-совпадения. Совпадения — это. Мягкие шаги Каэде ставили таймер. — Шуичи, — обращенной к нему головы хватало лишь на одну фразу. — Я поссорился с Эношимой Джунко. Из нее Кокичи выжал максимум.

***

Остаток — пару минут — Кокичи досидел спокойно. Это Шуичи не мог уже: захлопывал открытый рот, чтобы не сыпать вопросами раньше, чем Каэде останется в безопасности. Все равно на него нацепили невидимые очки: глаза он выпучил так, что хотелось их засунуть обратно. Это была победа: за миг он забыл обо всем, кроме Кокичи с новой-старой прической, кроме Кокичи, готовом рассказать все. — Спасибо, — Кокичи сумел попрощаться; Акамацу осталась довольна: разглядела его предел. Шуичи, проговаривая «пока» и «Каэде», головой был далеко отсюда. И даже в такси садился под гипнозом, который сумел бы разрушить только Кокичи, щелкнув пальцами. Но совсем не хотел. Он не мог навосхищаться своим быстрым отблеском в салонном маленьком зеркальце. — Откуда она знает Кайто? Он пользовался отнявшимся языком Шуичи, разучившимся задавать вопросы: это Кокичи должен ему разрешить, еще раз позвав Эношиму Джунко. — Мы все из одной тусовки. Были. — А что значит «Кайто без тебя с ума сходит»? Он не решился растить в себе ревность, поэтому спросил напрямую, чтобы избавиться от всяких Кайто в их жизни. — Он быдло, — ответил Шуичи легко. — Агрессивное быдло, но со мной вел себя хорошо. — Сайхара Шуичи случайно превращал мир в зверинец, знакомых — в питомцев. Кокичи решил выбраться из кожи, искромсать себя самого, но сделать что угодно, лишь бы не «вести себя хорошо» с Шуичи. — Видимо, опять пустился во все тяжкие. — Тебе нравится? Кокичи не мог перестать вертеться перед ним на соседнем сидении, словно заигрывал с отражением, которое никогда не соврет. — Очень, — Шуичи умел быть мягким, даже помня про Эношиму Джунко, — у тебя быстро растут волосы. Будем... — Ходить в парикмахерскую, — согласился Кокичи. Может, он помнил, может, искренне забыл, но внезапный комплимент от матери Шуичи стал только напоминаем, что дома они не одни. — Кокичи зайдет ко мне? — спрашивать смысла не было: мать застала их разутыми на пороге. Схема «я спрячу твои обувь» стала их самой любимой: наконец пришлось прилагать усилия, чтобы не быть замеченными. А Шуичи терпеливо ждал даже в комнате. Ждал, пока Кокичи ему все расскажет. Что же еще? И Кокичи рассказал. Не все, конечно. В исповеди Кокичи Джунко знала только его имя, знала, что он любит гостить у приятеля, часто болеет, поэтому редко бывает в школе (этой маленькой хитрости он выучился у Шуичи). В проповеди Кокичи Джунко была отличным другом и товарищем, который держит нос вдалеке от грязного белья и желтухи, поэтому не выдает чужие фамилии направо и налево. В отповеди Кокичи Джунко была человеком, которому можно доверять, поэтому любые слабые звуки со стороны Шуичи душились на подступе к горлу. Кокичи сделал все, чтобы оставить Джунко. Так вымаливают собаку у родителей, обещая выгуливать ее на рассвете и мыть ей лапы после каждой лужи. Он не заметил, что это его выгуливают — «Погуляй, Ома» и «Пошли гулять, Кокичи», — не увидел, что это его запихивают под душ: промывают череп через оба уха. Кокичи, правда, умел мастерски переставать слушать, когда хотел. Поэтому просил Джунко раз за разом повторять по кругу все, что произошло. — Хорошо выглядишь, Кокичи, — ответил левый наушник, стоило Шуичи утром выйти за дверь. Джунко дулась; но, как и каждая мать, ставила сына выше обид. — Как добрался до парикмахерской? Не боишься ходить по улицам? Боялся и разнылся, что они должны сесть на такси, а не шляться по улицам, светя симпатичным личиком Кокичи на всех углах. Даже в темном пластике ноутбука он находил свое отражение. Пусть и сплющенное. А Джунко с пилочкой для ногтей вместо школьной указки, смотря в камеру будто одним глазом, только и ждала его вранья, будто не боюсь, Джунко, не боюсь. Поэтому — Боюсь, — солгал Кокичи. — Но куда деваться? Хорошо ее видеть. Джунко — это для глаз. Вот только с Кокичи она спускает все время, которое должна проводить под студийным светом и профессиональными камерами. И в школу, как он, не ходит. Что-то с ней не так, но Кокичи не разгадывал, что: главный у них — он. Это Джунко обозначила в первые дни. Она даже подняла на него голову, будто он, помятый и редко спящий, был важнее ее пальцев, неиспорченных заусенцами. — Придумал следующую жертву? — Не понимаю, о чем ты. Он сам не был уверен, что гибель подростков — дело его рук. Откуда в Джунко такие улыбки, такие хитрые зрачки и такие смелые слова? — После Майзоно и Овады, — подсказала она. — Кувата — тоже твой грешок? — Кувата — грешок Куваты, — Кокичи гордился, что ответил ей так по-умному. Она недолго молчала, будто сверялась с чем-то. — А на чьи деньги в парикмахерские ходишь? — Шуичи. Жить за счет Шуичи стало слишком привычно. Жаль, что на кассах вместо банковской карты нельзя называть фамилию Сайхара. — Мальчика, который тебя похитил? — Еще и пытался убить, — добавил Кокичи для иронии, забыв, что абсурд для Джунко — все равно не абсурд. — Об этом, кстати. В разговоре с ней слова нужно было отмерять по линейке; у Кокичи на это не было времени. Он хотел ответы от Джунко — он получал ответы от Джунко. Он хотел отвечать Джунко — он получал от нее вопросы. Листовка с уважительным «Ома Ко», украшавшая стену за ней, лишь ослабила веревку на его руках. Будто Эношима Джунко совсем ничего сделать не может. — Как он пытался тебя убить. — Он говорил, что убьет меня, — задумчиво повторял Кокичи одно и то же, — и спрашивал, как. — Спрашивал, как? — Спрашивал, как мне будет удобнее. Ему нужен был труп. А там уж... Или нет. — Не хмурься, тебе не идет. А Кокичи словно не помнил, нужно ему было умереть нежно или максимально болезненно, нужно было стать инструментом или реквизитом. Настолько он приготовился не умирать. — Он хотел... Он хотел как бы... — Ничего страшного, если ты не помнишь, — она стала его успокаивать, будто сама потеряется, если Кокичи не остановится. — Но у меня все равно вопрос. «Понятно», — так нужно было ответить, или: «Здорово, что у тебя вопрос». Только не спрашивать, что за вопрос, не спрашивать, что за вопрос. Спросить — это поднять на Джунко глаза. — Ты говоришь об этом так спокойно. Ты был согласен на то, чтобы Шуичи тебя убил? Кокичи был согласен на то, чтобы Шуичи его убил. А почему? — Почему? — А? — Почему ты согласен на это? — Был согласен. — Но почему? И Шуичи его миллион раз спрашивал. Почему, Кокичи, почему. Он отыскивал в памяти доказательства, что, вроде, цеплялся за жизнь. — Сначала я остался, потому что он меня кормил. — Он не мог видеть взгляд Джунко. — Я не верил, что он убьет меня. Вот. Я в это не верил. И сразу же вспоминал обратное: маньячные улыбочки, записные книжки, острые пальцы, тыкающие в аорту. — Он тебя кормил? — Джунко впервые смутилась, странно скривив лицо. — Он же тебя похитил. — А заложников не кормят? — Ты говоришь об этом так ласково. — Он меня хорошо кормил, — кивнул Кокичи, подтверждая невидимую мысль, которой Джунко будто бы делилась с ним. Но ничего странного не заметил. Кормил, да: Кокичи мог перечислить составы всех салатов и количество костей в рыбах, которые получал в первые дни. Джунко приказала об этом забыть, намеренно громко напомнив простую истину: — Ты был готов умереть за еду! — Ничего я не умирал, — Кокичи отнекивался, пытаясь понять, как поставить Джунко на паузу. Он же не был готов умирать. Или был? Или не был? Он же был? Он же не помнит. Он же не умирает сейчас. — Тебя похитили и грозились убить, а ты выбрал наесться, как приговоренный к смертной казни. — Это была не угроза, — кого Кокичи оправдывал? — а обещание. Шуичи ему обещал: убью. Повторял это каждый день, переставляя слова, терял главное. Все, что осталось: Шуичи ему обещал. Первое обещание в жизни Кокичи. Не сдержано. За ним зато много других, не сказанных вслух, но более важных, опасных для них обоих. — Что бы случилось, если бы ты умер? Исполнил бы Шуичи свой план, то есть? — Ничего. Для Кокичи бы ничего не случилось. — Никто бы сожалел? — Нет, у меня нет родственников. — А друзей? — Шуичи мой друг. Но тот Шуичи едва бы по нему убивался. — Ничего бы не произошло, если бы ты умер, — повторила Джунко еще раз. —Поэтому ты выбрал не быть убитым, — она рассуждала о жизни с легкостью, как о пирожных в кондитерской, — а убивать. Чужие самоубийства — это кровь на тебе, Кокичи. Последние слова она добавила, чтобы пресечь открытый рот, готовый с ней спорить. — Забыл о Данганронпе? — она улыбнулась, пряча маленькие клыки. — Суициды случаются, а ты даже не замечаешь. Ты ничего не чувствуешь, Кокичи. Тебе надо убить своими руками. — Мне это для чего? — он бросался словами хмуро, не понимая, зачем ввязался в этот разговор. — Не знаю. Может, ты обижен на кого-то? — сказала она через смех еще раз. И еще раз улыбнулась, хотя шире некуда: рот рвется. — Я не психолог. Но представь (она дурачилась, изображая голос, которым объявляют цирковые номера): бедный сирота Кокичи Ома мстит миру за свою судьбу! Версия Джунко, может, не была правдивой, зато была первой, объяснявшей хоть что-то. Но она не могла смеяться долго: ей мешал то ли печальный Кокичи, сжавшийся до скрещенных на груди рук, то ли вопрос, который она хотела выбросить из головы и вручить Оме перед тем, как неспеша отключиться. — С тобой все ясно, — она надеялась, что не убедила ни его, ни себя. — А с Шуичи?