Ультранасилие

Пропитанная патриотизмом Япония ищет национальные символы в каждом работяге и бездомном, в чередующихся рекламах на билборде, в шторах, за которыми голые тела молодоженов складываются в добродушное изображение Будды. Наверно, поэтому японские школьники напоминают панд: из-за глаз в черных сонных кругах. И дело даже не в том, что панды обитают только в Китае. Шуичи очнулся от географии стоя. Шесть запланированных уроков — шесть точек телепортации. Или он моргал по десять минут, не успевая поймать перемену и захлопнуть учебник тогда, когда это с синхронностью оркестра делал класс. — Оно настоящее. — Звук из головы под ним: девчонка уселась на корточки. Она никогда не будет блондинкой, никогда не наденет короткую юбку. Шуичи кивнул своим мыслям; всем показалось: кивнул всем. Она сказала: «оно настоящее», и имела в виду бамбуковое дерево в черном горшке. На пару сантиметров то ли выше, то ли ниже: раньше Шуичи не соревновался в росте с растениями. — Какое еще? — А эта девочка уже блондинка и уже носит короткую юбку, заворачивая ее внутрь на талии. Расправит, дернув вниз, едва в кабинет зайдет женщина. Учителя-мужчины закроют глаза (по-настоящему, если женаты, в переносном смысле, пока холосты). И это Шуичи подметил, подумав, что даже на оружие из тонких ног не променял бы то, что он парень. Ему достаточно иметь брюки и широкие плечи, чтобы повести себя пару раз мило и взлететь по социальной лестнице. — То есть, какое еще оно может быть? — Жалко же. — Той, что на корточках, хочется отрубить руки. Полезла к стеблю — ладно бы к листьям, но нельзя губить стержень. Миф, что под девичьими руками все гниет, Шуичи взрастил в себе сам. Поэтому без труда терпит Аой, которая вызвалась в ряды добровольцев, затащивших дерево в класс. Она же мальчишечья: круглая во всех местах, но собрана по-пацански. Боксирует, как фанатка сёненов, и берется за мужскую работу. С ней из-за этого просто. Даже носит под юбкой велосипедки. — Веганы вышли на новый уровень, — урод в линзах это искренне находит смешным. Остался бы в очках, как в средних классах — едва бы ему улыбнулись. Не перестал бы пить молоко, плодя прыщи на щеках — едва бы его слушали. Выбил себе мордашку, чтобы стать популярным — этого достаточно. Шуичи тоже выехал на лице. — Ты че несешь? Красивого-урода толкнули в плечи, чтоб он влетел прямо в парты, снося неубранные в пенал ручки с грохотом. Будто крупу рассыпал. — Причем здесь веганы? — Ей же бамбук жалко! И это Шуичи видит каждый день. «В мире животных», которое не получается переключить. Дальше бы лучше пинали и пренебрежительное «Сайхара» использовали вместо оскорбления. Но из-за Кокичи он стал умываться и теперь выглядел человечнее, из-за Кокичи ему стало немного не все равно, помята ли под пиджаком рубашка и выглажен ли воротник. Пусть сам Кокичи в школьной форме его видел редко. Есть люди, как их обзывает Шуичи, с первых парт. Это девочки-две-косички, это мальчики-без-бритвы. Таким за двенадцать лет школы не удается добиться большего, чем приветствия по настроению раз в две недели и бесконечных просьб поделиться домашкой. Есть умеющие пользоваться косметикой и шампунем. Таких зовут на вечеринки для количества, если они умеют одеваться, такими заполняют пробелы на переменах, если нет. Есть красивые от природы. Это Сайхара Шуичи. Все, что требует от него коллектив — быть немного улыбчивее. Даже не так, как должны все японцы, а просто чуть-чуть дружелюбно. Чтобы всем казалось, что дружелюбно. И в какой из вселенных Шуичи это надо? В той, в которой он облокачивается на парту и слушает, слушает, слушает. — Он такой нежный, такой легкий, — повторила Аой мечтательно, выхватив из воздуха все слова, связанные с нежностью и легкостью. — К тому же, бамбук — символ Танабата¹. — У Танабата нет символа, — в этом Шуичи был уверен. Плаксивую историю про разлученных влюбленных он знал с детства, как и каждый школьник. — Тогда почему мы пишем желания на бамбуковом дереве? — спросила Аой, будто доказывала что-то очевидное. — Не нужно ничего писать на деревьях... Драка у бамбука — по такому раздали в каждый класс — через широкие двери кубарем вывалилась в коридор. Теперь Шуичи мог расслабиться и удивиться, что накаченный парень, с которым он видел Аой все чаще, не парень вовсе. — Раз она такая спортсменка, то ей, может, не нравятся духи? — или это дрыщавый Шуичи был напуган ее мускулами, поэтому отрицал имя Сакура. — Шуичи, включай иногда мозги! — тетрадью Аой попыталась попасть по его — пустой, очевидно, — голове, но не предугадала рефлексы, которые помогали ему и уворачиваться, и наносить раны сразу смертельные. Про второе она, конечно, не знала. — Она девушка! Конечно, ей нравятся духи. Или хочешь сказать, что этому твоему худому не нравятся всякие там... Чем парни интересуются? Этого его худого однажды видели в школе и, может быть, не запомнили бы, если бы не Шуичи. Ома Кокичи — его любимая тема для разговора. Кокичи такой, Кокичи то, Кокичи это, Кокичи потрясно целуется, а еще Кокичи тут, и там, и вообще. Сначала слушок о гомосексуальности, и развращенные откровенными аниме дети с удовольствием примут такого симпатичного парня, как Сайхара Шуичи. Это от взрослых надо скрывать ориентацию, для школьников она — гордость. Или бесплатный понт. Девочка, застуканная в туалете с другой девочкой, может подобрать любого мальчика на выбор. Сама трепка об отношениях, дошедших хотя бы до первой базы², гарантирует, что в классе ты не останешься один. — Значит, признаешься ей на фестивале? — Зачем? — Они с Аой никак не могли попасть на одну волну, поэтому она разглядывала его как дурочка и как дурачка. — Мы давно вместе. Я просто сделаю ей подарок. Танабата — исключительно романтический праздник, завязанный на легенде о возлюбленных, имеющих право видеться раз в году. Только седьмое июля. Может, хотя бы одну субботу Шуичи не должен забывать про него.

***

И всякие другие мысли вертелись в его голове. Ежедневное желание увидеть Кокичи заставляло его долго стоять у машины: страх зайти в дом множился поминутно с первым случайно брошенным «Джунко», которым Кокичи огрел его как молотком по затылку. Он не рассказывал, чем занимается дома, и держался прекрасно для человека, у которого грозились развиться клаустрофобные повадки. Если дело в Эношиме Джунко, то Шуичи прекратил царапать капот ключами. Наверно, ему просто не нравится, что Кокичи общается с кем-то еще. Обувь Шуичи приучился снимать как-то медленно, будто давал Кокичи время выключить ноутбук. Поэтому чуть не рвал кроссовки, стаскивая их с особой злостью, которой все же не хватало, чтобы швырнуть их в стену. Он ничего не знал об Эношиме, кроме ее безумных постов и расплывчатого бормотания Кокичи, который даже ее имя произносил будто с набитым ртом: так, чтобы никто не услышал. Шуичи не любил ни женщин, ни ситуации, к которым не относился; Кокичи всегда знал только Сайхару и общался только с Сайхарой. Этого, видимо, хватало, чтобы унять кровожадность, с которой Шуичи теперь снова встречал мать. — Сын, — она звала его «сын», как в дурацкой порнухе, — что-то странное с телевизором. — Привет, мам, — поздоровался он в ответ, обвиняя: «Ты плохая мать! Ты плохая мать!» Хотя ему от нее не просто приветствия не нужны: она разговаривать с ним права не имеет. — Посмотри. Посреди гостиной она выглядела заблудившейся в диванах: то ли расплачется, то ли рухнет на пол вот-прям-сейчас. Совершенно потерянная, не находящая сил даже оглянуться. — Он переключает каналы сам по себе. Даже через голубой фон позади ведущего новостей Шуичи сумел разглядеть свое отражение. Обычная программа, которую его мать смотрит, если остается дома. — Сейчас, — умоляя подождать еще немного, она за плечо (которое теперь оставалось лишь вырвать) разворачивала Шуичи к телевизору. Тот велся, кося под глупого, чтобы как можно естественней оторвать взгляд от площадки второго этажа, где за оградой и вытянутой тумбой прятался с пультом Кокичи. — Клянусь, он менял программы, когда я уходила. — Поэтому ты тут стоишь уже час? — догадался Шуичи. От него требовалось коснуться кнопки, которая выключит очередной сюжет о подростке, разбитом в лепешку после высокого балкона, и вывести дрожащую мать на кухню. Он это и сделал. А по лестнице поднялся так медленно, что Кокичи, не заметив его, сам чуть не вывалился за ограждение вниз. — Зачем ты меня пугаешь? — прошептал он с несовершенно искренним удивлением. Кокичи прятался за тумбой, превратившись в четвероногое животное, а теперь не мог встать с колен, не кряхтя и не охая. Отобранным пультом, как газетой, Шуичи загнал его в комнату, даже не зная, что ему стоит спросить. Выключенный ноутбук на столе успокоил его. — Кокичи, ты что делаешь? Кокичи, больно выпавший на его голову, искал спасение в тонких одеялах и подушках, будто на кровати Шуичи его не достанет. — То же, что и всегда. Ненужные кнопки на пульте часто пугали Шуичи, но он все равно не рассматривал его как оружие. Что бы Кокичи не делал, в него нечего кинуть, его нечем бить. Не надо. — Я заметил, что твоя мать пультом не пользуется и всегда включает телек вручную. — Заметил? — Я иногда выбираюсь из комнаты. Ну, когда уверен, что не один дома. — Кокичи, в смысле? — У Шуичи глаза вращались быстро и быстро выбирались из орбит. В последнее время все, что ему сообщал Кокичи, заставляло его открывать в изумлении рот и переставать моргать. Казалось, нельзя отворачиваться и вообще выходить из комнаты, чтобы не пропустить чеку от гранаты — ими Кокичи швырялся во все стороны. — Скучно все время тут сидеть. — Будто это было достаточным оправданием. — А твои предки все равно слепые. — Он прижал к лицу руки, изображая озабоченную мамашу Шуичи, поверившую, что телевизор живет своей жизнью. Или просто спрятался от Шуичи, готового на. На. На что? Шуичи убрал пульт на стол, положив его кнопками вниз, чтобы никогда их больше не видеть, и терпеливо выждал, пока Кокичи сумеет отлепить руки от глаз. — Это очень опасно. Если ты им попадешься... — Я не попадусь, — Кокичи все время перебивал его, если не чувствовал никакой угрозы — никогда не чувствовал. — Я несколько месяцев здесь живу. Если бы хотели, давно бы заметили. Перестал бы он улыбаться хоть на секунду, и уже стал бы добрее и прекраснее. А такого Кокичи — такого, который пытается свести мать Шуичи с ума — да все еще хотелось позвать на Фестиваль, здесь не передумать. Только бросить последний укол: — Скучно сидеть? То есть круглосуточных разговоров с Эношимой тебе недостаточно? Снисходительная съеденная улыбка все равно не заставила Шуичи стыдиться: он знал, что ревновать имел полное право и даже обязанность. — Расцепи руки, ты выглядишь слишком надутым, — посоветовал ему Кокичи.

***

— Танабата — это... Конечно, Кокичи знал, что такое Танабата. Он же не тупой. — Однажды на звездном небе девушка, — он выдержал паузу, — шила? Она что-то вязала. Июль жаркий. Июль седьмого числа душный. Из-за открытых дверей всех лавочек и кафешек, из-за каждого туриста, несущего на шпажке шарики данго, соус с которых непременно капает. И даже вечер, выкрашенный в какой-то оранжевый, враждебно теплый из-за не синего неба. — И парень. Он был пастух, — Кокичи вспомнил это слово с трудом и очень гордился собой. Главные развлечения на любых фестивалях — пялиться на украшения и тратить деньги. Споры торгашей, к счастью, сливаются в один, в котором не разобрать ни слова, и Кокичи может продолжить. — И они очень много работали... Очень много, — Кокичи сам удивился — он же ни дня в жизни не проработал. Парадные выступления — одна часть улицы, музыканты-самоучки — другая. Кокичи вне их: Кокичи там, где вместо гитар и флейт — разговоры. Не всегда на японском. Лучше не на японском: так никто не услышит, как Кокичи позорится. — А потом они встретились и, — самое сложное, — влюбились? — Это слово для него было ругательством. Кинуть его в лицо ребенку он осмелился только шепотом. Тот, наверно — Кокичи надеялся — мало что понимал. Сколько ему вообще лет? Достаточно, чтобы пристать к Кокичи с вопросом о том, что такое Танабата. Люди на улицах лишь группами или лишь парами. В юкатах³ лишь туристки: японцы давно не наряжаются, чтобы не развлекать американцев и прочих пытающихся обратиться к ним по-английски. Вместо этого сами хихикают, завидев европейца в их традиционной, вообще-то, одежде. Будто в цирк приехали. — И они так сильно влюбились, что перестали работать. Она перестала шить, а он перестал быть пастухом и распустил по небу небесных коров. И они там разбрелись... в небесах, — закончил Кокичи элегантно. — И за это их разлучил отец. И за это они могут видеться раз в год. В Танабата. — Боже, спасибо вам! На женский голос Кокичи обернулся случайно и все равно ничего не понял. — Она потеряла ребенка, а ты за ним приглядел, — объяснил появившийся внезапно Шуичи, указывая рукой с лимонадом на удаляющегося малыша, преисполненного знаниями о небесных коровах, и его с Кокичи ровесницу. — Молодец, Кокичи. Это Рамунэ⁴. Будешь? — Ты оттуда уже пил? Шуичи, не зная, какой вариант окажется правильным, выдал хладнокровное «да». — Тогда буду. Столик под бессмысленным навесом для пропавшего солнца был самым удобным среди остальных на улице. У Шуичи был талант искать самые дорогие магазины, чтобы рядом никто не ошивался. Может, небесный отец, заставивший пастуха собирать небесных коров, засунул золотую ложку Шуичи в рот специально: для комфорта, которого можно достичь лишь большими деньгами, и который так необходим Кокичи, чтобы быть нормальным японцем. Он первый раз оказался на Фестивале Звезд и первый раз после разговора с Джунко светился на улице. Пойти с Шуичи — единственный способ понять, что Кокичи ничего не угрожает. До сих пор на улицу не прилетел ни один наряд полиции, а по имени его назвала только Акамацу, прошедшая мимо с пустой улыбкой. Шуичи объяснил: с расслабленной. — Мы часто будем твоих знакомых встречать? Словно Сайхарой нельзя делиться. Если он здесь с Кокичи, то он здесь для Кокичи. — Что не так? Шуичи спрашивал, что не так, и улыбался, будто не замечал ступню, скользившую по его ноге вверх. — Кроссовок не потеряй, — подсказал он, будто смутить Кокичи — то, что ему сейчас нужно. — Это же не кроссовки. — Это что угодно, что носится на босую ногу. Дотронуться до Шуичи обнаженной кожей — катастрофически важно. Стук, с которым бутылка Рамунэ ставится на стол, посторонний. Посторонний любой шум, способный напомнить, что они на улице не одни. Никто все равно не видит, как Шуичи дергается, когда Кокичи пяткой касается его колена. Он и не знал раньше, что его нога на такое способна. И смеется, потому что Шуичи почти свалился со стула. — Все, что выше колен — запретная зона, — бурчит он в ответ недостаточно злобно. — Даже для меня? «Особенно для тебя» — единственный правильный, но неверный ответ. Легко наглеть, зная, сколько глазастых зевак толпится за спиной. На людях Кокичи хочется использовать даже руки, чтобы потрогать Шуичи везде, где нельзя. Где нельзя по всяким нравоучениям и воспитательным книжкам: сам Шуичи ни за что не будет против. Столик между ними — единственное, что мешает. И Кокичи знает, что в половину не будет таким смелым, когда вернется домой. Даже если вернется с родительским разрешением и благословением. — Ты не с семьей, Кокичи? — спросила у него мамаша Шуичи еще в самом начале улицы: там, где они отделились от взрослых. — Нет, — Кокичи опустил голову не просто печально, а пряча блеск в глазах, присущий всем врунишкам. Его, впрочем, можно было списать на слезы. — Они меня-то кое-как отпустили. Мне редко удается выбраться... — Самое важное — выровнять голос, иначе все вспомнят про поездку на остров, про совместные ужины, про вечера, в которые Кокичи уходил из их дома как бы незаметно. — Бедный мальчик. — На спрятанных за спиной пальцах Кокичи отсчитывал, когда наконец она... — Хочешь сегодня остаться у нас? И Шуичи закатил глаза, будто не услышал пересказ своей жизни. — Шуичи, мы будем это... — у Кокичи самого мозги вышибло после того, что он попытался сотворить с Шуичи, — желания загадывать? Кокичи все бы сделал, лишь бы не отпускать его сейчас. И все бы сделал, лишь бы отпустить. — Пошли, — даже настоящее бамбуковое дерево, почти полностью увешанное чужими желаниями, не казалось важным или значительным под ленивым жестом Шуичи. — Ну пошли. — Идем. Он подал Шуичи запястье, крепко прижав руку к столу. Сделал все, чтобы остаться телом, которое нужно отодрать с места — так у Кокичи будет причина остаться трофеем, который нельзя выкинуть, от которого нельзя избавиться. Синяку на болящем месте, за которое Шуичи выдернул его из-за стола, Кокичи был бы рад даже больше, чем простому прикосновению. Он мечтал, чтобы Шуичи отобрал его у Джунко и вернул себе, мечтал отобрать Шуичи у всех, с кем им пришлось поздороваться в этот вечер. — Что ты будешь загадывать? — Не скажу, — отвертелся Кокичи. — Иначе не сбудется. В толпе он прижимался к Шуичи, чтобы тот безошибочно понял, как правильно с ним обращаться. Чтобы ночью, когда они вернутся домой, он заставил Кокичи держать его за руку так же крепко. — А ты что? — Наивный такой, будто Шуичи за глупого держит. — Кокичи, честно, ты доведешь меня однажды, — возмутился он совсем беззлобно. Но Шуичи — было видно скачущую ручку — правда что-то написал на листке. А Кокичи, игриво скрываясь, оббежал дерево, чтобы никто не увидел, как он привязывает к ветке пустую бумажку. И тут же читает чужое желание, висящее перед ним: «Я хочу, чтобы моя подруга передумала играть в Данганронпу».

***

— Что ты загадал? — все ближе к уху. На мягкой мочке не хватает укуса, а Кокичи обнажает зубы с каждой новой попыткой вытрясти из Шуичи душу. — Что ты загадал, Шуичи? — теряя силы, он все время мажет, и выдыхает дурацкие вопросы Шуичи в шею, не дотягиваясь выше. Посреди улицы — широкий асфальт на двоих, — перед родителями, оставшимися сзади, пытаясь выбраться из ночного заката — солнце тонет, как кубик льда, — Кокичи чувствует себя не совсем трезвым. Кроме лимонада у него во рту осталась слюна Сайхары Шуичи. — Кокичи. — Кокичи не понимал, что это ответ на его вопрос. — Что? — он заглядывался на Шуичи снизу, признавая их разницу в росте как самое правильное явление. Что-то вроде вращающейся Луны. — Что «Кокичи»? Что? Он пытался обнять Шуичи с первого шага на улицу. Доказать всем: это Сайхара Шуичи, это мое, значит я тоже чего-то стою. Я стою всего, в отличие от сотен жизней, отнимающихся алгебраически. Девочка с красными волосами — минус, мальчик в модной футболке — минус, бывший одноклассник, мелькнувший на углу — минус. Минус, минус, минус, остается Сайхара Шуичи. — Шуичи, пожалуйста, расскажи, — руки Кокичи умеют умолять лучше слов: он гладит, а не касается, когда дрожит от страха. Люди на улице — пули, Шуичи — бронежилет. — Я хочу знать, о чем ты думаешь. У них одна комната на двоих, одна на двоих кровать и одна на двоих одежда. Это и есть жизнь. Жизнь не на двоих разве? — Кокичи, родители видят, как ты липнешь ко мне. — Ты от меня не уйдешь? Он сделал все, чтобы остановиться у самого порога; они войдут в дом, если Шуичи наобещает, что останется навсегда. Всех много: разного пола, веса и возраста. И все сжимаются, образуя пасть, где каждый зуб — клык. Кокичи был снаружи и раньше, Кокичи был раньше и с Шуичи. Но никогда не боялся, что наружа может у него Шуичи отнять. Никогда не боялся, значит самое время — сейчас. Шуичи щурился, смотря вдаль: родителей отделяли три минуты. Одна — успокоить Кокичи. Вторая — затащить его в дом. Третья — начать то, что нужно закончить наедине. — Куда я от тебя уйду? — еще бы забыть, что у Кокичи есть глаза, и не видеть в них смешанную с кровью ласку. — Ты живешь в моем доме. Это ты от меня уйдешь. — Не выгоняй меня. — Легко расплакаться от простой шутки. Эти слова он договаривал Шуичи в грудную клетку, превращая свои объятия в наручники. Шуичи лишь нужно обнять дрожащую спину в ответ, чтобы защелкнуть замок. — Кокичи, что случилось? — за готовые рухнуть плечи он пытался отстранить Кокичи хотя бы на сантиметр, чтобы понять, почему его футболка так быстро мокнет от чужих слез. — Что такое? Почему ты плачешь? — Он знал, что не получит ответов, договаривая один за другим вопросы в тихо плачущее лицо, которое с непосильным трудом отцепил от себя, чтобы вглядеться в мокрые щеки и по-больному красные веки, будто прямо сейчас Кокичи расчихается, и все его слезы спишутся на простую температуру. — Не уходи. — Будто Шуичи мог выбраться из-под острых ногтей, вместо больничных иголок вошедших ему под кожу. Кокичи хватал его за руки с абсолютным отчаянием, но именно так паникующий протыкает спасательный круг. Он успокаивался фальшиво, потому что лишь вытирал лицо. Сухой нос и нескользкие губы нужны ему были для небольшого жеста, для маленького спасения, для одновременных «пожалуйста» и «спасибо». Все, что Шуичи мог сделать — смириться и перестать смотреть в сторону. Только так он мог ответить на короткий поцелуй Кокичи искренне. Пусть перед глазами родителей. Конец света через один, два. Когда они подойдут к порогу. Но мама лишь попросила открыть дверь, а не стоять перед ней так долго.

***

Вместо ножа или пистолета для парного самоубийства Шуичи принес ему теплый чай, которым даже человеческие глаза нельзя выжечь — он показался Кокичи горячим настолько, что руки сгорали от одной кружки. — И они ничего не сказали? Шуичи никак не мог сесть и все дергал замок, закрывая дверь снова и снова. Но был абсолютно спокоен. Только его глаза стали еще больше: жизнь напоминала ему аттракцион, на котором он, как идиот, зажмуривается на каждой кочке, а страшных горок все нет и нет. — Ничего, — кивнул он. — Точнее, они попросили передать тебе спокойной ночи. Кокичи был бы рад отшутиться, но не мог открыть рот даже для улыбки. — Кокичи, ты им очень нравишься. Ты нравишься им сильнее, чем мне. Только здесь мог. Как ни пытался, он не сдержал смешок. Он немного подвинулся, хотя уже сидел почти на краю — Шуичи, может, так будет удобнее. Но Шуичи только прижал его обратно к себе. — Я не знаю, в чем дело. Может, это магия Танабата. А из дома меня выгонят завтра. — Шуичи, отстань, — Кокичи оттолкнул его весело, но не по-настоящему. — Я пытаюсь грустить. — Что произошло, Кокичи? — От серьезного Шуичи тоже хотелось смеяться, но больше хотелось довериться. И глазам, не умеющим остановиться на одной точке, и пальцам, убирающим челку, чтобы всегда знать, когда Кокичи плачет, чтобы всегда суметь успокоить. Кокичи отвернулся, чтобы глубоко вдохнуть. И все равно вышло ноюще, словно он не наплакался Шуичи в одежду. — Я боюсь людей, — признался он. У Кокичи не было времени, чтобы узнать, отчего именно он рыдает, отчего именно заходится в рвущей сердце истерике и отчего именно вцепляется в Шуичи намертво. Но он мог хотя бы предположить. — Я не могу общаться с ними, не могу с ними находиться. А ты... — Каждое слово на тон выше. Он расплачется через секунды, просто сначала договорит. — Ты не такой, — выплеснул он наружу с новыми слезами. Более горькими, более, наверно, солеными: они могли попасть за язык, пока он продолжал говорить: — Я думал, что ты больной какой-то, а ты нормальный, — последние слова он провизжал на сорванном голосе, который теперь был согласен звучать только свистом и шепотом. Руки Шуичи, бесконечно прижимавшие Кокичи к себе, успокоили бы его, только если бы обнимали еще бесконечность. — Я не нормальный. Он без конца целовал его в самую макушку, без конца поворачивал к себе заплаканное лицо, чтобы снова и снова видеть сумасшедше ясные глаза — или, наверно, видеть в них свое отражение. — Я далеко не нормальный, Кокичи. Ты просто не знаешь, о чем я думаю. Бессмысленная угроза, которая никогда не будет исполнена, потому что Кокичи. Просто потому что Кокичи. — О чем? — через нытье Кокичи успокаивался. Он выкарабкался из рук, готовых вечно держать его в успокаивающих объятиях, чтобы ненадолго вспомнить, что такое самообладание. — Шуичи, что ты написал на бумажке? — Это так важно? — Шуичи, кажется, был готов вернуться в город, чтобы сорвать с дерева эту проклятую бумажку и вернуть ее домой. — Мне кажется, там обо мне, — добавил Кокичи совсем тихо. И был абсолютно прав. — И ты абсолютно прав. Только чужая ладонь могла остановить его слезы: с рукой Шуичи на своей щеке он совсем перестал плакать. — Я написал, что хочу всегда быть с тобой. — Я ревел из-за этого пару минут назад, — Кокичи почти улыбнулся. Шуичи жалостливо погладил его по щеке еще раз. — Я про другое, — сказал он. — Это не то, что тебе сейчас нужно. Только Кокичи умел так грубо, не обидев, смотреть в лицо Шуичи почти разозлившись, но все равно наполняясь вязкой, как патока, нежностью. Еще немного, и он это скажет. И он это все же сказал, взяв Шуичи за руки, будто разрешил себе доверять. — Нужно, — он кивал сам себе. — Нужно. Я хочу все, что хочешь ты. Шуичи разглядывал невидимые синяки, появлявшиеся на его руках под стеклянными пальцами. — Кокичи, это не так. — Это так. Я хочу. — Это Кокичи смотрел ему в глаза, не отворачиваясь. Это Кокичи первый поцеловал его специально не в губы — в шею, чтобы напомнить, каким нестерпимо приятным бывает язык на горячей коже. Шуичи, почти растерявшись, попросил его только об одном. Для проверки. — Выключи свет. И был почти уверен, что собственными ногами Кокичи никуда не пойдет, что не найдет в себе силы шагнуть первым. Что Кокичи этого ни за что не сделает. Кокичи прошелся по его ожиданиям, как по битому стеклу, и выключил свет без колебаний. Неправильный, но единственный верный ответ. — Иди ко мне, — Шуичи протянул ему руку, безошибочно находя в темноте готовую на все ладонь. Он собирался признаться Кокичи в любви на всех известных ему языках.