Эйре и эйрин

      На стол со звоном поставили большое блюдо. Графинам с морсами пришлось потесниться, соусницу переставили. Синяя скатерть помялась, ее расправили.       – Благодарю, Занна, можешь идти. – глава семьи явно был не в духе.       Служанка почтительно присела и быстро вышла из столовой. Кэрол-старший вздохнул, закатив глаза. При свечах он казался необычно старым, а его стул во главе стола выглядел зловеще. За окнами бушевала метель.       – Кэл, подкинь дров в огонь.       Мальчишка лет одиннадцати, сидевший по правую руку от отца, коротко кивнул. Он вскочил и принялся исполнять приказание.       У большого камина, сложенного несколько сотен лет назад, мальчик ненадолго замер. Отец поторопил его. Тогда Кэл перетащил несколько поленьев и опустил их в ярко горевший очаг. Теперь надо было переложить дрова и убрать лишнюю золу – она могла вывалиться в комнату. Мальчик бодро схватился за кочергу и стал ворочать поленья. Он увлекся: запнулся о низкую каминную решетку и, чтобы удержать равновесие и не упасть в большой камин, выставил вперед руку.       Ладонь прошла через высокое пламя и прикоснулась к раскаленному камню. Кэл отшатнулся, бросил кочергу и чуть не закричал. Рука сильно покраснела. Эйрин вернулся за стол, рука ужасно заболела. На него воззрилась вся семья, сестра и мать прекратили свой тихий разговор. Кэрол-старший, все это время наблюдавший за сыном, сжал губы и строго произнес:       – Кэл, ты забыл поставить кочергу на место.       Слова отразились от стен и потолка, по столовой проскакало короткое эхо.       – Но отец, я... – мальчик попытался показать обожженную руку, но эйре даже не стал смотреть.       – Кэл. – отец посмотрел в глаза своему сыну.       Кэл съежился, как от холода, и опустил голову. Посмотрел на мать – и увидел такой же строгий взгляд. И только сестра смотрела на него с сочувствием. Если бы она только могла, она бы уже бросилась ему на помощь! Но против слов отца идти нельзя, оба ребенка это знали с первых лет жизни. Вскоре кочерга вернулась на свое место, а зола отправилась куда положено.       Когда эйрин опять вернулся на свое место, учитель Кэла одобрительно закивал. Это был дворф-северянин с густой бородой, заплетенной в три косы: одну большую и две поменьше. Через левый глаз у него проходил шрам, и этот глаз был гораздо больше второго, здорового. Дворф на своем языке шепнул мальчишке: «Молодчина, терпи».       Между тем терпеть становилось невозможно. Рука болела и горела, как будто хотела лопнуть. Кэл старался не смотреть на нее, пока отец разговаривал с матерью, а потом с его учителем. Но пришло время, и Кэрол-старший глубоко вдохнул.       – Кэл, какой нынче день?       Мальчишка потупился, подумал, а потом все же нашел в себе силы ответить:       – День Полусотенного Обвала близ Осгара, отец.       – Верно, Кэл. И?       – И день Вашего рождения.       – Да... – на лице эйре мелькнула мрачная улыбка.       Руку нестерпимо жгло. Кэл стиснул зубы. Ина беспокойно смотрела на него, в ее больших глазах мальчик видел страх. Только бы не закричать и не заплакать!..       – Давайте же попросим Ирай даровать покой нам и тем, кого больше нет с нами.       Все опустили головы и сложили руки в молитвенном жесте. Глава семьи холодным голосом начал произносить молитву Вечной Деве. Кэл пытался про себя повторять ее, но постоянно сбивался из-за боли и в конце концов открыл глаза раньше времени. Ему показалось, что его рука не просто покраснела, а начала таять. Он почти не чувствовал прикосновений другой руки. Сердце забилось чаще.       После молитвы приступили к трапезе. Мясо ели в полном молчании: так положено. Кэл пыхтел над своим куском и уже думал, как бы скорее улизнуть, чтобы засунуть руку в снег или холодную воду... Куда угодно, пусть только это кончится! Но отец все так же строго поглядывал на него.       Когда мясо доели, он заговорил с сыном по-дворфийски:       – Какой город находится к северу от Осгара?       – Грармон, – сквозь сжатые зубы сказал мальчик.       – А рядом с ним?       – Дузебегул, дворфийский город.       Учитель довольно хмыкнул. «Молодчина, терпи» – снова вспомнилось Кэлу. Голос выходил из-под контроля. Если он закричит при сестре и матери, ему будет худо.       – Чем знаменит Грармон? – продолжал отец.       – Это... Самый древний город на Севере. – Кэл шумно вздохнул, от боли мир поплыл у него перед глазами. – Там... Там много библиотек и книг.       – Молодец, Кэл. Верно.       Остальные вопросы затерялись в пламенной дымке. Он что-то отвечал, отец кивал или мотал головой. Мать тоже что-то спрашивала, кажется, про богов, и Кэл говорил:       – Ирай – старшая дочь Алькельд, Она приводит души обратно к Великому Пламени. А Гентир... Торм – Он следит за порядком, судит.       Все снова тонуло в огне. Потом Кэл брел по коридору, прикасаясь к холодному камню. Ина вела его за здоровую руку в его комнату.       – Кэл, сядь! Кэл! – она пыталась посадить его на кресло, а он не мог оторвать взгляда от огня в камине.       Как-то она его все-таки посадила, нашла ковш с водой.       – Ну же, опусти руку.       Вода была ледяная, но Кэл облегченно вздохнул. Огненная пелена спала с его глаз.       – Ина, так больно...       Как хорошо, что его отучили плакать!       – Я знаю, братец, я знаю. Сейчас пройдет, немного потерпи.       Он снова сжал зубы, достал руку из ковша. Ина ее вытерла, чем-то помазала и завернула в чистую ткань.       – И не снимай до утра, а сейчас спи.       И она ушла. Кэл остался один, кое-как одной рукой снял парадный дублет, развязал рубашку. Рука болела гораздо меньше. И почему матушка не вмешалась?..       Его разбудили на рассвете. Кэл пожурил себя за то, что вчера чуть не расплакался перед сестрой.       – Мастер Рагвер!       Перед ним стоял его учитель. Он проверил перевязку, снял ткань и взглянул на руку.       – Вот, уже почти ничего и не осталось. Кто перевязывал?       – Сестрица. – честно ответил мальчик.       – Давай-ка мы и тебя этому научим. Не раз пригодится.       И он взял два новых лоскута ткани. Одним стал обматывать свою руку, а другой дал Кэлу и велел повторять, а сам потом проверял, правильно ли ученик это делает.       В открытую дверь заглянул отец, сочувственно посмотрел на сына и быстро ушел к себе в кабинет.