История одного фильма

      Бывает так, что партнер слишком увлекается. Когда роль настолько врастает, становится второй кожей, что уже сложно отличить игру от реальности. Такое часто случается в театре, хотя вас всегда окружает бутафория. А уж в кино... Особенно, когда съемки тянутся по двенадцать часов и из образа ты выползаешь только чтобы провалиться в сон.        Из-за этого вспыхивают безумные романы, особенно, если партнеры играют возлюбленных. В любовь верить проще всего, в нее, как не крути, хочется верить всем. Одно из незыблимых правил, которому учат во всех актерских колледжах и студиях гласит «Нельзя влюбляться в партнера». Но именно это правило чаще всего нарушается. К счастью, его нарушение редко ведет к большим трагедиям.       А вот если поверить во что-то более негативное... В страх, в боль, в отчаяние... так можно докатиться до консультаций у психиатра, с таким букетом, что хватит да две докторские диссертации. Говорят, почти на всех съемочных площадках дежурит психолог, чтобы «выводить» слишком поверивших актеров из этого состояния. Не знаю, правда ли это. Лично я не видела ни одного.       На нашей площадке не было даже команды врачей. Была Джесси, отвечающая за все и сразу. В ее обязанности входило как дать таблетку от головной боли, так и оказать первую помощь, в ожидании реанимационной скорой помощи. Мы все в глубине души надеялись, что она ограничится таблетками.       Джесси была само очарование, и я искренне радовалась каждый раз, когда видела ее среди команды. Она внушала какой-то оптимизм.       В тот день, как оказалось позже, ее присутствие стало моим счастливым билетом. как и тот факт, что Эйдан оказался там же. После обеда и наших общих сцен, у него начинался законный выходной, но он, почему-то, остался. В его фразу «Мне нравится смотреть как ты работаешь» я не поверила, а до настоящих причин решила не докапываться. Если бы не было его и Джесси, я с трудом представляю, чем бы все это закончилось.       Мои проблемы начались в тот момент, когда я поняла, что Дуглас поверил. Он сросся с персонажем, на какие-то несколько минут, и перестал отделять игру от реальности. Если бы мы играли любовь – это было бы не страшно. Отделалась бы легким испугом да слишком настоящим поцелуем, может на экране это смотрелось бы даже лучше.       Но мы играли совсем не любовь. К концу этой киноистории любовь наших героев приходила к концу. А может, ее и не было изначально, этот вопрос оставался открытым для зрителя. Именно этот финал, вот эту сцену, которую мы снимали в тот несчастный день, продюсеры пытались скрыть, делая из нас парочку на публике. С моей точки зрения, это была слишком большая насмешка над зрителем. Привести их в кинотеатры с верой в хэппи энд, и подать на блюдечке волну негатива и полное разрушение всего. Это могло все испортить. Но с другой стороны, был Эйдан, и его линия, которая придавала этой истории осоый оттенок. Может, не зря его так усиленно скрывали от публики, старались ничего не испортить заранее.       Он сможет вытянуть, заставив зрителей поверить в то, что такой финал гораздо лучше банального хэппи энда. За это я и любила кино. Говорят, ты никогда не знаешь до конца, что из этого выйдет. Читаешь сценарий, работаешь в своих сценах, и кажется, что это отвратительная халтура. А потом монтажеры завершают свою работу – и ты видишь восвем другую историю. Магию, сложившуюся из кусочков.       В театре так не получится. В театре нет монтажера, и его отчаянно не хватает иногда. Потому что партнера, который бездарно проваливает сцену, хочется не просто вырезать из спектакля, его хочется банально прирезать.       А в кино же, любые провалы не попадают в финальный монтаж. Особенно такие как этот.       Мы расположились на скальном козырьке над пропастью. Когда я говорю «мы», я имею в виду именно себя и Дугласа. Съемочная группа стояла чуть поодаль, на твердой земле. Вся команда. гримеры-костюмеры, ассистенты и помощники, и даже Джес с Эйданом находились от нас метрах в пяти. С одной стороны, чтобы не лезли в кадр и не портили виды заката. А с другой.. Нет, ну правда, что они, идиоты лезть на козырек длинной в три метра и шириной в два, за которым зияет километровая пропасть. Я бы и сама на него не полезла, с моей боязнью высоты, если бы не эта сцена.       Самая сложная психологически сцена всего фильма. Когда моя героиня приходит на разговор с героем Дугласа. Приходит признаться ему во всем. Нет, она не предавала, не изменяла, и вообще вела себя как вполне приличная девушка, за вычетом того, что скрыла от него ровно половину. Половину своей жизни, своего характера, своего «я». И приходит признаться, сказать что, вот она я, такая, ожидая услышать в ответ «Я люблю тебя любую» или хотя бы просто «я люблю тебя». А слышит только проклятия. «Ты обманула, предала, это не ты, и видеть я тебя не хочу». Сказанное таким тоном, что не оставляет надежд на дальнейшее примирение, ни у самой героини ни у зрителя. В том и была сложность этой сцены, показать все так, чтобы было ясно, что это – финал. Конец.        И пути назад не будет никогда. Что это не просто классическая размолвка классической кинопары, после которой, спустя пять минут экранного времени, он придет и скажет «Ты знаешь, я тут подумал, я не могу без тебя»... Этого не будет, и это нужно донести до зрителя. Донести, что ему проще убить ее, чем принять.       Мы мучались над этой сценой битый час. У нас в запасе было еще пару часов, а потом разгорится закат, изменится свет и день будет потерян зря. Дуглас страдал, ему не хватало эмоции, вот того самого «проще убить». Но когда после очередной команды режиссера он поднял на меня глаза, я поняла, что он ее нашел. Он поверил. И на секунду ощутила, как же близко я стою к краю и как глубока пропасть подо мной.       Те, кто видел финальный монтаж говорят, что если внимательно всмотреться в мое лицо, то видно, что на долю секунды мне становится по настоящему страшно. Но, право слово, кто будет всматриваться в меня на заднем плане, когда почти весь кадр захватил собой бушующий Дуглас.       Он был великолепен. Он поймал нужную эмоцию, он, так искренне меня ненавидел, что я даже заслушалась. Он утащил меня за собой, я сама начала верить и упустила важный момент.       Нужно было быть внимательнее. Ну, дернулась бы неудачно, ну кадр бы испортила слегка, обрезали бы. Сцену все равно пришлось резать. Зато ничего бы не случилось. Но все слишком закрутилось, затянуло, и я ничего не видела и не осознавала. Просто в какой-то момент Дуглас, а Дуглас ли?, подошел совсем близко.       - Я бы предпочел видеть тебя мертвой.       Его руки взметнулись, толкая меня в плечи, прочь, от себя, к пропасти. В первую секунду я подумала, что это гениальная находка. А потом...       Потом осознала, что сила его толчка была чересчур для моего маленького веса, и пытаясь не свалится на спину я сделала шаг назад. Слишком большой шаг.       Я стояла в полуметре от края, как мне казалось, но то ли у меня такие шаги, то ли я отступала давно, не успевая это заметить. Этот шаг оказался для меня критичным. Нога соскользнула с края, и я сперва упала на живот, обдирая все что только можно об острые камни, а потом и вовсе полетела вниз... Никто из команды не успел бы до меня добежать, многие не успели даже вздохнуть или вскрикнуть. Все случилось за считанные мгновения.       Это для меня все тянулось нескончаемо долго, а для них... Вот я стою, вся такая в образе, красиво подсвеченная закатом. Вот мне желают умереть. Секунда – и меня уже нет на козырьке. Только перепуганный насмерть Дуглас, которого начинает отпускать и он осознает, что только что натворил.       Всю свою жизнь, сколько бы мне не осталось, я буду благодарить бога. Или мировой океан, воды которого, уходя, сделали рельеф этих скал. Или еще кого нибудь. Чесное слово, я поверю даже в Бессмертного Эльфа, если мне скажут, что крохотный выступ в скале – его рук дело.       Мою жизнь спасло то, что обрыв не был таким резким, что существовал этот несчастный выступ, которого не было видно сверху. И что он находился четко под тем местом, где я стояла.       Я приземлилась на него, окончательно обдирая ноги, каким-то чудом умудрилась не удариться головой. Хотя, стресс и болевой шок уже тогда сработали не хуже чем сотрясение мозга. Я почти ничего не соображала, все покрылось каким-то туманом.       Помню только, как встала на ноги на этом несчатсном, счастливом выступе, понимая, что до верха я не дотянусь, что никогда в жизни я не влезу сама на этот чертом козырек и что ноги мои перестают меня держать. Любое неосторожное движение могло бы закончиться падением вниз, где уже не было такого удачного рельефа, только матушка-земля до которой я не долечу живой. А дальше я вообще ничего не помню.       В голове сохранились только какие-то картинки, вспышки, и я не понимаю, видела я их на самом деле или мне пригрезилось.       Я помню лицо Эйдана, появившееся где-то вверху, и его голос, который чего-то от меня хотел. Чего он хочет, я не понимаю... Почему я не понимаю? Почему я не слышу?       Секундное просветление, и я слышу его голос, почти срывающийся на хрип:       - Ну же, руку! Давай руку!       Да, руку. Это я могу... руку...       Я чувствую, как его пальцы вцепились в меня мертвой хваткой, но не осознаю, что точно также я схватилась за его плечо, как только смогла дотянуться. Я помню, как меня тянут вверх, заново обдирая о камни, но, какая уже разница, царапиной больше, царапиной меньше.       Потом я почему-то ощущаю землю не ступнями, а коленями, а потом и вовсе перестаю ее ощущать, словно взлетаю в воздух.       Последней вспышкой был то ли крик то ли рык Эйдана:       - Не подходи, сука, а то я сам тебя убью.       Я очнулась от резкого запаха нашатыря. Обнаружила себя сидящей в кресле, вдалеке от того несчастного козырька. А рядом обнаружилась Джесси, и у нее тряслись руки.       - Я в норме, - голос не слушался, вышло слишком слабо и даже я сама себе не поверила бы.       Вот и Джесс не поверила. Пришлось собрать все свои силы в кулак и пошутить:       - Можешь не вспоминать методы экстренной реанимации.       Ну, или попытаться пошутить. В тот момент мне почему-то казалось, что это смешно.       Джесси всхлипнула:       - Мы вызовем скорую.       - Не надо...       Я попыталась протестовать, и ко мне, внезапно, подключился Джордж, ассистент продюсера.       - Действительно, не надо, зачем предавать это дело огласке.       Раньше мне не приходилось видеть Эйдана в таком бешенстве. Вернее, приходилось, но я была уверенна, что это все для роли.       - Конечно! Предадим огласке на ее похоронах!       Он обернулся ко мне, пытаясь сдержаться. Заговорил, как с маленьким ребенком:       - Тебе нужно в больницу. У тебя может быть внутреннее кровотечение, повреждение жизненно важных органов.       - Я упала на задницу, у меня там нет жизненно важных органов.       Джесси всхлипнула.       Я смотрела в глаза парню и понимала, что он меня не слышит. Не понимает. Впервые в жизни не понимает.       Пришлось протянуть руку к нему. Мамочки, почему же это так больно оказывается?       - Эйдан, да, мне нужно в больницу. Но в скорой нет необходимости. Меня может туда кто-то отвезти, вместе с Джесси, а ребята продолжат работать.       - Да как мы продолжим, без тебя? – это Дуглас.       - Знаешь, об этом нужно было думать до того, как толкать меня в пропасть. Выкручивайся как хочешь, я переснимать вот это не буду!       Ого, откуда у меня взялись силы на крик? Посттравматический шок разве так влияет? Зато Эйдан, явно, расслабился.       - Поехали. Я отвезу.       Джордж опять попытался возмущаться:       - Но как же.. Вас же увидят...       Тут, видимо осознав таки, что смертельная опасность мне не грозит, очнулась Джесси. Она молча, но крайне бережно, натянула на меня какую-то безразмерную кофту с капюшоном и попыталась помочь подняться на ноги. Этот подвиг оказался для меня неподъемным, и я опять провалилась во тьму, радуясь, что теперь могу падать сколько угодно, куда-то провалиться мне не дадут.       В следующий раз я очнулась в машине. Эйдан за рулем, значит таки дали добро. Ну, вот и хорошо. Правда, почему мы движемся с такой скоростью?       - Эйдан, не гони, я не при смерти.       - Ты теряешь сознание каждые пять минут       - Эйдан! Если мы разобьемся к херам, мне легче не станет!       Машина сбросила скорость. Плавно и мягко, не создавая лишних колебаний. Вот и прекрасно, значит в случае чего нужно кричать. Понятно, на всех мужиков действуют только истерики.       - И следи за дорогой, пожалуйста. И улыбнись. Я в порядке.       Он как-то выполнил мою просьбу, правда, обычно так улыбаются на похоронах:       - Это отлично, что ты так считаешь. Но пусть мне об этом скажет врач.       Больше сознания я не теряла, чем непомерно гордилась. Врач принял нас без очереди, и я какое-то время сомневалась, это мне просто повезло или меня узнали и завтра об этом напишут чуть больше чем везде.       Но первый же вопрос... как же звали этого доктора... не помню, но пусть будет Джулиан. Так вот, первый же его вопрос развеял все мои сомнения:       - Что же ваш молодой человек за вами не уследил? Или это его рук дело? Где вы так?       - Упала. В горах. Подождите... Молодой человек?       - Тот кто вас привез. Простите, мне просто показалось...       - Вам все правильно показалось, только, пожалуйста, не говорите ему, что он не уследил.       - Почему?       - Он и так чувствует себя виноватым. А ведь полезть туда, откуда я упала была только моя идея. Но если еще и вы это подтвердите, то...       - То тогда у меня будет второй пациент. Я понял.       Меня продержали в больнице почти час. Проверили на всевозможные сотрясения и повреждения, обработали синяки и раны, наложили пару швов «Совсем маленьких, даже шрамов не останется».       Когда меня, наконец, выпустили, я обнаружила Эйдана в состоянии, близком к коматозу.       - Тебе разве не сказали, что я в порядке?       Он криво усмехнулся:       - Добрая медсестра сообщила, что тебя увели в операционную и предложила тем временем попить кофе.       - Не страшно, наложили пару швов. Обещали, что даже шрама не останется, но если и так – будет повод сделать тату. И, да, мне тут выписали успокоительное. Хочешь, поделюсь?       Он покачал головой.       - Мне даже лошадиной дозы будет мало. Напьюсь сегодня в дрова, и пусть Дуглас завтра сам выкручивается.       Я улыбнулась:       - Как они там?       - Досняли. Им оставались его крупные планы, так что справились без тебя. Правда, он пытался возмущаться, что не может без партнерши, но ребята пригрозили сделать партнершу из него, и он, вдруг, смог. Поехали поужинаем? Я покачала головой:       - Не хочу в людное место...       - Все еще придерживаешься легенды?       - Да нет, просто... У меня нет сил куда-то идти, где-то сидеть...       - Ну, тогда закажем что-то в номер.       Наверное, мне стоило бы удивиться, что он так запросто использует множественное число. А может и возмутиться «Оставь меня, я вообще хочу побыть одной». Но если совсем искренне? Оставаться одной не хотелось, я вообще с ужасом представляла, что придется лечь и заснуть, одной, и какие чудные сны мне приснятся. Но не просить же Эйдана остаться со мной на ночь.       Хорошо было бы, если бы он просто не то подумает, а то ведь перепугается больше чем следует, и решит, что я собралась умереть этой ночью. Значит, просто выпью успокоительное, закрою глаза и попытаюсь думать о прекрасном.       Но это потом. А пока можно спокойно вернуться в номер, заказать чего-нибудь вкусного, и стребовать с Эйдана пару веселых историй, а может, пользуясь его настроением даже проверить пару слухов.       Интересно, а после сегодняшнего, о нас тоже пойдут слухи?