Орочимару. Взгляд с той стороны

Усыпальница Хокаге, высеченная в подножии скалы, была продолжением военного кладбища Конохи. Для вождей Селения не было именных камней, цветы им на могилы не возлагали, никто и пройти-то сюда не мог, кроме Особых советников и действующего Хокаге. Ну, и Орочимару. Три простых дубовых гроба с безыскусными надписями на крышках. Застывший воздух пещеры, пахнущий голым камнем и водяной испариной на нём. В зыбком свете свечного огонька тени мельтешили, сбивались в тёмных углах. Орочимару впился взглядом в гроб с надписью «Первый». Глаза отчего-то тут же стали чесаться, слезиться, и захотелось сморгнуть, но моргать было опасно, словно за ту малую долю секунды, что он не видит, увидят его. Словно по ту сторону крышки гроба оно, обманчиво-неподвижное, лишь прикинувшееся мёртвым и беззубым, — очнётся, зевнёт голодной пастью и потянется к Орочимару длинными костлявыми руками, и откроет глаза в бурых крапинках высохшей роговицы. Оно заставит оцепенеть, навалится, накроет своей затхлой и мокрой рванью с запахом новорожденных бабочек, просунет ледяные пальцы в горло, в нос и в уши, скрутит внутренности, раздавит сердце в когтистом кулаке… — Поторопись, Орочимару, — проскрипел над ухом голос Данзо Шимуры. — Или мне придётся запечатать вход с этой стороны. Нечего держать нараспашку… — Мне нужна пара минут, — откликнулся он, и тут же почувствовал, всей кожей ощутил: оно отступило! Оно испугалось живых голосов и притаилось там, уже не за крышкой, а намного дальше, намного глубже. За сорок лет с момента захоронения тело Хаширамы должно было бы уже разложиться до чистого скелета, но, когда Орочимару снял крышку и откинул белую тряпицу с лица, его взгляду открылось зрелище немного пугающее. Кожа на лице Первого потемнела до лаковой бурости, туго обтянула скулы, подбородок, заострила нос, но краска парадного доспеха и россыпь чёрных волос остались нетронуты тленом. С виска трупа стальным скребком он оторвал кусочек сухого скальпа, отрезал длинную прядь волос. Спрятал добычу в контейнеры, а контейнеры убрал в свитки. — Я надеюсь на твоё мастерство, Орочимару, — с намёком проговорил Данзо, пока Орочимару ставил первую крышку на место и раскрывал гроб Второго. Тобирама Сенджу погиб в тяжёлом бою, и его череп оказался обезображен глубокой раной, разрубившей лицо от глаза через обе челюсти. Кожа там обнажила раскрошенные кости, завернулась скукоженными краями. Но и младший из братьев Сенджу походил скорее на лакированную куклу, чем на мертвеца. — Их что, бальзамировали? — через плечо окликнул он Данзо. — Их не просто так считали богами шиноби. И они остались богами даже в смерти, — ответил тот, и в голосе Особого советника Хокаге Орочимару уловил странную нотку тоски и утраты. — Мёртвые боги в своих гробах. Это несправедливо, не правда ли, Данзо-сан? Данзо не ответил на вопрос, вместо этого он кивнул на третий гроб: — Йондайме не интересует? — Образцы современников у меня все давно припасены. Увы, ничего интересного.

***

Орочимару тогда не раскрыл всей правды. Был ещё один клан, интересный ему как боевыми техниками, так и своим «наследием крови». И, может, он успел бы подобраться к их тайнам, ещё живя и работая в Конохе, но судьба оказалась неумолима. Лишь напоследок, пойманный с поличным за своей работой, вынужденный бежать, он увидел и с горькой досадой позавидовал чужому искусству, чужому дзюцу, которое могло бы стать его оружием. Чужой Шаринган, которым попытался загнать его в ловушку гендзюцу этот щенок Хатаке…

***

Орочимару не любит детей со взглядами старых бойцов. Их не получается продавливать, они знают смерть в лицо и не медлят, не колеблются, если надо встать у неё на дороге. — Стой! Кто идёт?! — Так-так, кто же это у нас здесь? Хатаке Какаши-кун, да? Шаринган Какаши? — Орочимару, тебя приказано задержать. — Вот как? Ну, задерживай, Какаши-кун. Вместо ответа этот щенок поднимает повязку с левого глаза и пытается поймать Орочимару в гендзюцу. Шаринган давит волю, связывает руки и ноги невидимыми путами, всколыхивает со дна памяти давнюю муть, наполняет свежую осеннюю ночь запахами распаханной земли и горелого мяса. Довольно игр! Орочимару контратакует мальчишку волной чистой Ци, кромешно-чёрной Ци, от которой сопляка должно сначала вывернуть наизнанку, а потом — свалить в обморок в блевотину мордой. Ну же, Шаринган Какаши, покажи мне свой страх! Бледный, взмокший, на трясущихся ногах, он смотрит на Орочимару прямо и зло. А потом хлопает себя по красной татуировке АНБУ на плече: — Стоять на месте! Или я её активирую. Быстро складывает ручные печати. С красного «языка пламени» по руке мальчишки, по боку и по камням мостовой разбегаются тонкие строчки печати, тускнеют, уйдя в землю. — Ну-ну, не стоит! — примирительно поднимает руки Орочимару. — Береги себя, Какаши-кун! Ещё увидимся… И даже закатив глаза и рухнув без памяти, мальчишка не вызывает желания приближаться. Фуин, которым тот заминировал своё тело и пятачок земли вокруг, всё ещё активен, сдетонирует автоматически. Этот Шаринган ему не взять. Досадно! Но Орочимару спешит, у него куда как более серьёзная погоня на хвосте.

***

Что такое «Проклятая Печать»? Это маленький архив, куда переписаны узор чакры и её уникальная частота. Печать сродни вирусу. Она вводится в тело подопытного как инъекция кровяной сыворотки, но несёт в себе колоссальный заряд информации. Она способна «обучить» тело подопытного работать так же хорошо, как это умеет сам Орочимару. Орочимару нужны были сменные тела, не уступающие по силе и способностям его собственному. В теории всё было рассчитано и выверено до молекулы. На практике — подопытные мёрли как мухи. Всё-таки повторить тело и навыки Змеиного Саннина — для этого нужен особый дар, с нуля не воссоздать. После бегства из Конохи он развернулся на широкую ногу: обустроил несколько лабораторий на материке и на островах, набрал пленных на опыты, и некоторые его эксперименты принесли ожидаемые плоды. Но это было лишь промежуточным этапом в работе его жизни. Да, сохранить себя нынешнего неуязвимым для смерти — уже было что-то. Но Орочимару не желал останавливаться на достигнутом. Он должен был расти над собой, развивать и преумножать свои дзюцу. А это значило, что надо брать тело с потенциалом к бесконечному накоплению информации.

***

Учиха Итачи смотрит снизу вверх, но взгляд его — это взгляд маленькой хищной ласки, свирепого зверька, который не боится ядовитых зубов и удушающих объятий змеи. Ничего устрашающего вроде бы и нет в худеньком мальчишке (Сколько там ему? Тринадцать, четырнадцать?), но Орочимару вдруг вспоминает мертвецкие крапинки в глазах матери, вспоминает ощущение наваливающегося цепенящего холода, склизких рук смерти… Учиха Итачи смотрит алыми глазами, и у него пустой взгляд бесконечно усталого человека, которому больше нечего терять. Сбросив старое тело, бесплотным гадом скрывшись под землёй, переродившись в заранее приготовленной жертве, Орочимару впервые за многие годы чувствует себя побеждённым, униженным, выставленным на посмешище, как голый и битый вор на городской площади. Он оставляет на память иссохшую руку своего старого трупа. Как позорное клеймо, как напоминание о прошлом бессилии, как символ реванша.

***

Учиха Саске оказался не похож на брата. Он вообще был не похож ни на кого из подопытных детей Орочимару. Он — чистый лист, на котором Итачи однажды размашистым почерком написал «Мститель», но и эту надпись можно было использовать с толком. Мальчик ради мести искал великую силу, — а у Орочимару она была. Эта сила вливалась в тело Саске с укусом, и снова подопытного терзала боль, и снова Орочимару оставалось лишь наблюдать: выживет, не выживет? Ожидание томило, а ведь в этот раз ставка в эксперименте так высока!.. Орочимару сам себе не сумел бы объяснить, чем именно так очаровал его последний из Учиха. Но было, было что-то в этом ребёнке такое, что сам Орочимару потерял уже давно, и только отголоском оно ещё бередило память. «Ты станешь великим шиноби, Саске-кун. Ты — моё будущее, моё бессмертие, моя несбывшаяся по досадной случайности судьба. Ты — это я, избежавший смерти, избежавший её скользких рук и мутного взгляда пятнистых глаз, ты — это я, никогда не надевавший материнских серёг, снятых с трупа». Умом Орочимару знал, что Саске-то смерть не просто коснулась, что она искупала его в кровавом болоте, она была ведома мальчишке куда лучше, чем всем его сверстникам из мирной, раздобревшей, осоловевшей Конохи. Эти дети уже не видели смерти своих родных, павших на поле боя, ещё сжимающих оружие в руках, с застывшими, пёстрыми от некроза глазами. Один только Саске видел её так близко. Видел, но в ответ он теперь глядел алыми глазами, в которых билась первобытная ярость зверя, уже ничего не боящегося, отрицающего её власть над своим телом. Да, пожалуй, именно это отрицание смерти, бесстрашие и равнодушие к ней, делали Саске в глазах Орочимару особенным, желанным сосудом. Ну, и Шаринган, как можно забыть о чудесных, всемогущих глазах Учиха! Жажда обладания затуманила его разум. Открыв охоту на Саске, Орочимару раздавал направо и налево свои фигуры: вытащил из-под прикрытия в Конохе Кабуто, разменял две тройки генинов, вызвал Четвёрку Звука и ею пожертвовал так же легко. Двинувшись навстречу желанной цели, он бесшабашно жёг за собой мосты, и, казалось, его глаза уже видят мир в новых красках Шарингана, уже смеются в лицо смерти.