Ночник

Когда все игры на выживание заканчиваются, город становится слишком тихим — даже непривычно, что-то противное скребет внутри и Юджи стягивает ткань уцелевшей кофты в районе сердца. Юноша упирается в остаток стены, мысли в голове вертятся-крутятся, одна за другой и с каждой все мрачнее: кто, где, как? Как Фушигуро, где Годжо, как все остальные? Коленки трясутся и парень стекает вниз по стене. Мир перед глазами плывет, становится трудно дышать, в носу щиплет. Итадори глубоко вздыхает и выдыхает пару раз, в попытке успокоиться — не помогает. Слезы подступают, всхлипы, сдерживаемые в глотке, встали комом поперек — Юджи срывается. Первый всхлип тихий, короткий. Второй, уже более громкий, рванный и резкий, с ним слезы срываются с глаз и широкими дорожками очерчивают щеки. Незатянувшиеся мелкие ссадины начинает щипать — слезы горячие, кажется выжигают целые участки кожи и скатываясь с линии челюсти, падают за ворот кофты. И на ключице, они почему-то, ощущаются холодной сталью — пускают мороз вдоль всего позвоночника. Парень чувствует слезы на щеках и на ключице; чувствует, как всхлипы, которые он отчаянно пытается сдержать, словно что-то живое разрастается в нем и давит, давит, распирает ребра. Юджи боится, что если сейчас он заплачет — все услышат, сбегутся и будут смотреть. Смотреть. — Юджи. Мягкий баритон, голос тихий, ласкающий, но юноша вздрагивает словно от удара плеткой и поднимает голову. Мужчина перед ним — целый, невредимый, в костюме и повязкой на глазах. Родной, живой, такой яркий. — Сенсей… Итадори держится до тех пор, пока теплые руки не обнимают его, а пальцы правой руки не зарываются в волосы, притягивая к груди. Парнишка вздыхает и всхлипы с бессвязными словами срываются с губ лихорадочно, изредко он переходит на вой, отчаянно и до скрипа сжимая темный пиджак. Сатору теплый, от него едва заметно пахнет пеплом. Его руки сильные, в груди колотится сердце, глухо и беспорядочно, дыхание теплыми порывами ласкает ушко. Юджи, наконец, ощущает себя. Чувствует сильную усталость в теле; чувствует как оно болит — все, начиная от корней волос и до мизинцев ног. Юджи, наконец, вздыхает полной грудью, не особо обращая внимание на острую боль в ребрах и позвоночнике. — Мой маленький, — Годжо держит его лицо в своих ладонях, стирает слезы большими пальцами, а некоторые сцеловывает прямо с ресниц. Мужчина накрывает рот юноши в отчаянии, словно они не встретились после долгой разлуки, а прощаются. Итадори перестает считать поцелуи: лицо уже горит не от слез, а от горячих губ. Сатору целует, кусает, облизывает и снова целует. Обнимает, прижимает, гладит и что-то сбивчиво шепчет. — Малыш, — мелькает стабильно через пару каких-то слов. — Малыш. Почему-то Итадори цепляется именно за это слово, а Сатору все целует. Кажется, проходит вечность, когда Юджи приходит в себя и начинает ему отвечать. Сначала ослабляет хватку на боках, потом поворачивает голову, для большего удобства и открывает рот. Они сталкиваются зубами, путаются в языках и часто прерываются, чтобы что-то сбивчиво прошептать и глотнуть немного воздуха. — Г-годжо… — Юджи обводит обеспокоенное лицо мага ясным взглядом, вновь тянется к губам, чтобы едва коснуться и прячет лицо в вороте его пиджака. Ведет носом по шее, втягивая до боли родной и мягкий запах; едва целует шею и крепче обхватывает мужчину поперек туловища. — Я скучал… Сатору все еще прижимает мальчишку одной рукой за плечи, другой ерошит волосы, ощущая как те слиплись от грязи и крови. Его Юджи, живой, невредимый, теплый и все еще такой ласковый. Годжо целует парня в висок: — Я вернулся, — шепчет он и улыбается. — Я дома.