Diablerie / Истинное зло

Милостивый Господь мой, я благодарю тебя за то, что ты сохранил меня сегодня. И за то, что ниспослал мне так много благословений и милостей. Я возобновляю свою преданность тебе и прошу прощения за… …все мои грехи.

***

      В старые времена, до рассвета медицины и эпохи вечной славы, мысли бессознательного разума интерпретировались как слово Божье. Сны и незрячие отрывки были произнесены и записаны, и оттого пророчество о бессмертной земле сбылось. Люди разливали по бутылкам кровь умерших во сне женщин; продавали эликсиры, о которых попрошайничали жалкие плебеи. Ребенок с невинными глазами отрезал бы им большие пальцы и, как ягненок, спросил, подойдёт ли товар.       Однажды Том задумался, что толку от кошмаров в этом мире. Конечно, если Бог заговорит с ними во сне, то кошмаров больше не будет. Были ли сны и ночные кошмары прикосновением дьявола или признаком того, что грех погрузился так глубоко в тебя, что даже посланник начал гнить? Голова Тома была полна мокриц, которые грызли её изнутри и вытряхивали наружу кусочки раздробленной кости.       Он подумал, что его грехи настолько отвратительны, что он будет мучиться каждую ночь за свои поступки. Теперь он знал, что это проклятие было вне времени, что его мучения были за то, чего он еще не сделал. Том не верил в Бога, но иногда, сквозь туман звездного света и монстров, грызущих его пальцы ног, он задавался вопросом, не ошибся ли он.

***

      Том кричал по ночам, просыпаясь тяжело дыша, со вспышками перед глазами чего-то, чего он не мог вспомнить. Левое колено пульсировало; вероятно, он бился или брыкался во сне, что и вызвало боль.       Ночная рубашка прилипла к телу, мокрая от пота. Его волосы были всклокочены, как нечесаная шерсть. Глаза дикие, как у волка, руки скрючены и согнуты, как дерево пастушьего посоха.       Том еще не совсем проснулся, его разум был затуманен дымкой и гудел от наполовину сформировавшихся страхов. Его губы слегка шевелились, мышечная память повторяла слова извинений снова и снова. Бормоча невнятные слова, он медленно приходил в себя.       Обои напротив него облезли, скрутились, клей затвердел пузырями и комками. Он расплавился в тех местах, заставляя бумагу свернуться вниз, как язык любопытной жабы. Половицы были странно вывернуты, гвозди торчали вверх, как кнопки. Его столик опрокинулся, простыни на кровати превратились в тонкие ленты. Дверная ручка исчезла, а вокруг ее основания виднелась кучка затвердевшего расплавленного металла.       Дверь распахнулась, раскачиваясь на кривобоких петлях. Теперь, когда замок напоминал кусок льда, ей ничто не мешало.       — Парень! — рявкнул Сириус, его палочка была поднята и светилась. Он не потянулся к выключателю. Том взглянул вверх и нисколько не удивился, увидев, что лампочка разбилась.       — Что? — попытался огрызнуться Том, но дрожь в его голосе была слишком явной, чтобы скрыть её за самообладанием.       Сириус Блэк направился к нему в тусклом свете, осторожно обходя стекло и разбросанные по полу гвозди.       — Здесь настоящая мышеловка, не так ли? — пробормотал Сириус себе под нос, едва не наступив на один длинный гвоздь, который ускользнул от его взгляда. Том не сводил глаз с холмиков одеяла, скрывавшего его ноги. Его бедро пульсировало, что было плохим знаком.       Сириус, наконец, подошел ближе, как раз в тот момент, когда учащенное дыхание Тома стало лишь слегка прерывистым. Мужчина нахмурился, потом тихо вздохнул, явно заметив, как одежда Тома прилипла к его спине.       — Пошли, — успокоил его Сириус, указывая большим пальцем на открытую дверь. — Там есть немного бугристый диван, на котором ты можешь поспать сегодня. Не думаю, что у тебя есть другая одежда для сна, я что-нибудь найду.       Том ничего не сказал, но, перекинув ноги с кровати, зашипел, инстинктивно сгибаясь. Вдоль его левой штанины виднелись маленькие красные пятна.       — Ушибся, да? — тихо пробормотал Сириус, успокаивая, и осторожно опустился на кровать рядом со все еще выздоравливающим подростком. Сириус схватил одну из длинных полосок того, что когда-то было простыней Тома, и удвоил ее до нужного размера.       Том поморщился, стягивая вниз пижамные штаны, наконец-то добравшись до источника проблемы. Там было что-то, что напомнило Сириусу подвязку из его более диких дней, за исключением того, что эта была сделана из металла и густых сплетенных волос. Металлические шипы были направлены внутрь, как маленькие когти, впивающиеся в мясо бедра Тома. Редкие волосы и густые черные струпья, похожие на панцирь жуков. Кожа его ноги была сероватой и полупрозрачной, пятна рубцов указывали на повседневную непринужденность этой ужасной сцены.       — Похоже, твоя магия исцелила тебя, — Сириус поморщился, придвигая палочку поближе для осмотра. — Твой выброс порвал твою кожу сильнее, чем эта… штука.       — Власяница, — отрезал Том, просовывая свои длинные тонкие пальцы под металлические зубья, чтобы ослабить давление на струпья. Не заботясь о благодати, он вытащил зубья из бедра только для того, чтобы вонзить их глубже с другой стороны. Кровь снова закапала вниз, оставляя неутешительные следы, словно слезы. Том не выказал ни малейшего признака того, что это причиняет ему боль, или, возможно, он просто научился не обращать на нее внимания.       Сириус ничего не сказал, даже когда Том расстегнул защелку ремня, снимая каждый металлический зуб со своего бедра по одному, как снимают наклейку с новой метлы. Его нога выглядела так, словно ее обглодало какое-то голодное существо.       Не заботясь об этом, он плотно закрепил его, — Сириус побледнел, — на другом бедре и подтянул брюки, как будто пятна крови и кровоточащие раны ничего для него не значили. Может, и не значили.       Том поднялся на ноги, ступая пальцами ног по половицам. Глаза остекленели и устали, темные круги преследовали его даже наяву.       — Пойдем, — мягко пробормотал Сириус, направляя его по безопасному проходу через комнату. Гвозди, когда Том приблизился, с грохотом отлетели от него. Осколки стекла растаяли в трещинах между досками.       Дверь распахнулась на скрипучих кособоких петлях. Гобелены на стенах были разорваны в клочья, свет вспыхнул, но стал бесполезным. Кажется, огонь горел только в одном разбитом фонаре. Только в комнате Тома была расплавлена дверная ручка и гвозди.       Дом медленно просыпался, в нем царила суматоха. Был ранний час, солнце еще не взошло. Риддл последовал за Сириусом, тихо позволив отвести себя в единственную гостиную, где стоял большой бархатный диван. Он выглядел бугристым, но манящим к себе.       — Мне придется обыскать весь первый этаж. Я думаю, ты изорвал почти все одеяла в доме, — признался Сириус, стараясь говорить тихо, так как Том все еще был измотан.       Шкафы и двери открывались, голоса звучали приглушенно, но все громче и громче. Том подтянул одно колено к груди, прижимаясь лбом в надежде, что это давление успокоит пульсацию и вращение мира.       Сириус вскоре вернулся с толстым фланелевым одеялом, перекинутым через руку. Том приоткрыл один глаз, чтобы осмотреть его — по бокам виднелись тонкие ленточки разрывов, похожие на следы от кошачьих когтей.       — Остальные не спят, ты действительно весь дом поставил на уши, — мягко проинформировал его Сириус. Различия в его характере были поразительны. Том ничего не сказал, но свернулся чуть плотнее, когда одеяло успокаивающе накрыло его бока и спину.       У него кружилась голова, вспыхивали видения, которые он никак не мог вспомнить. Его желудок сжимался и бурлил в злосчастном порыве рвоты, тело горело от пота и головокружения под веками.       Дверь распахнулась, послышалось громкое бормотание. Том едва сдержался, чтобы не заскулить от досады.       — Ты! — закричал кто-то, пронзительно и мучительно. Быстрые шаги, и Сириус шагнул вперед, чтобы успокоить нападавшего.       — Не волнуйся, Джинни, — мягко прошептал Сириус, бережно держа девочку за плечи. — Джинни, все в порядке. У меня все под контролем.       Дверь была открыта, и еще больше людей хлынуло внутрь, словно горный сток. Вклиниваясь в трещины булыжника. Том не открывал глаз и старался не обращать внимания на шепот, который постоянно преследовал его.       — Что случилось?! — спросила Гермиона, голосом хриплым от сна, но очень обеспокоенным. Она поколебалась мгновение, прежде чем броситься обнимать младшую Уизли, успокаивая ее и удерживая одним движением.       — Бродяга? — спросил Гарри, проскальзывая в дверной проем, Рон следовал за ним, — Бродяга, что это за разрывы?       — Ничего особенного, — успокоил их Сириус, тщетно пытаясь вывести из комнаты. — Просто какой-то неожиданный случайный стихийный выброс.       — Что? — тупо спросил Рон, выглядя совершенно ошарашенным. — Джин ничего не сделала!       — Только теперь все мои одеяла разорваны к чертовой матери! — закричала Джинни, ее голос был на октаву выше порога Тома.       Он тихо застонал, еще сильнее уткнувшись лицом в колени. Так он успокаивал боль в глазах и притягивал взгляды других к своему маленькому телу.       — Ох, — Гарри быстро моргнул, прежде чем сочувственно поморщился. — Да, это было бы… плохо.       Сириус раздраженно вздохнул и снова попытался вывести группу.       — Держу пари, ты сделал это нарочно! — выплюнула Джинни, извиваясь в объятиях Гермионы. — Мне чертовски нравилось это одеяло!       Рука Тома сжалась, когда он медленно выпрямил голову, слегка переместив тело так, чтобы одеяло упало с него.       — Я пытаюсь, — выплюнул Том ядовитым голосом, — хоть немного поспать.       — Это ты нас разбудил, — язвительно пробормотал Рон. Все еще достаточно громко, чтобы Риддл повернул голову.       Том устал от всего этого.       — Убирайтесь, — рявкнул он, сверкая глазами. Он рывком заставил себя подняться на ноги, земля слегка покачивалась, пока его зрение приспосабливалось. — Убирайтесь.       Джинни выпятила подбородок.       — Заставь меня, ублюдок.       Губы Тома скривились, голова раскалывалась, а бедро начинало по-настоящему беспокоить.       — Я хочу, чтобы ты убралась отсюда.       Холод, тяжелая, удушающая тяжесть. Том качнулся дальше, Сириус выругался. Джинни напряглась в объятиях Гермионы, потом дернулась и начала поворачиваться. Медленно и зачаровано, с пустыми глазами.       — Чушь собачья, — пробормотал Сириус, одной рукой хватая Джинни, чтобы стряхнуть с нее то легкое принуждение, которое Том наколдовал в своем усталом состоянии.       — Убирайтесь! — выплюнул юноша снова, его рука дернулась и сжалась в кулаки. Гермиона и Рон сделали шаг назад, поскольку инстинкт самосохранения все-таки контролировал их действия. Гарри смотрел на него большими, раздражающе сочувственными глазами.       — Прекрати! — резко прикрикнул Сириус на Тома, а затем снова принялся трясти сонную и растерянную Джинни.  — Гермиона, забирай Джинни и убирайтесь отсюда.       — Да, Сириус, — заикаясь, сказала Гермиона, схватив за руку младшую девочку и вытащив ее из комнаты. Рон поспешил следом.       Гарри наблюдал, покусывая нижнюю губу, как Том начал слегка покачиваться на том месте, где стоял.       — Тебе приснился кошмар, — бестактно выпалил Гарри. — Я… э-э… я не имею в виду…       — Убирайся отсюда к чертовой матери, — тихо прорычал Том, готовый схватить ближайшую лампу и швырнуть в голову мальчика.       — Я просто… — Гарри неловко запнулся. Он застенчиво, почти смущенно склонил голову. — Я… я иногда вижу…       Гарри помолчал, потом скептически посмотрел на Риддла.       Тому это не понравилось. Ему не нравилось, что Гарри, казалось, видит его насквозь, как будто его глаза сканируют его душу и видят его отчаяние. Ему не нравилось, как разговор обрывался и замирал, как Сириус застыл в осознании прекращения разговора.       — Что? — бросил Том, хотя внутри его что-то скрутило, чувство, которое никто не мог определить.       — …Ничего, — закончил Гарри, нервно заламывая руки. — Ты же знаешь, что здесь ты в безопасности…верно?       «Нет. Я не в безопасности», — злобно подумал молодой человек.       Гарри ничего не сказал, но в конце концов вышел из комнаты, как все уходили из жизни Тома до этого.

***

      Утро пролило свет на ситуацию и на тяжелые мешки под глазами Тома Риддла. Было очевидно, что тот не выспался после ночного крика. Уровень злобы в его взгляде не дрогнул, даже когда ему подали тарелку с мягкими яйцами и простыми тостами. Было все еще неясно, будет ли слишком жирная пища беспокоить его чувствительный желудок, поэтому ему давали только мягкую пищу.       — Ты ужасно выглядишь, — сказала Джинни, сидя рядом с ним с тарелкой бекона. Гарри знал, что рыжая обычно не наслаждается подобной жирной пищей в такую рань. В воздухе стоял густой запах; Том отшатнулся, чувствуя тошноту.       — Хм? — спросила Джинни, поддерживая зрительный контакт, пока ее зубы жевали хрустящее мясо.       Том ничего не сказал, но тени его свирепого взгляда только казались более угрюмыми с фиолетовыми отметинами и полупрозрачной кожей.       — Джинни, ешь прилично, — тихо заговорила Гермиона с девочкой, все еще помня о том, как опасен Том Риддл.       Уизли-младшая фыркнула и захлопнула рот.       — Ты выглядишь так, будто совсем не спал, — неловко прервал Гарри.       Том ничего не сказал, но принялся резать свой тост агрессивными когтями вилки.       — Ты не болтлив, — пробормотал Рон в свою тарелку с картошкой, зачерпывая большую горку.       Джинни оживилась, все ее тело оживилось.       — Тогда давай поболтаем о том, о чем у всех нас есть свое мнение!       Гарри почувствовал, как что-то холодное и тяжелое поселилось у него внутри.       — Убийство! — она практически кричала, подперев лицо руками и пристально смотря на Тома взглядом волка, уставившегося на свою добычу. — А каково твое мнение, Том?       Тот втянул воздух через нос и продолжал вгрызаться в свой тост.       — Конечно, ты должно быть думаешь, что в некоторых случаях убийство — это нормально, — слова Джинни становились все более резкими. — Я могу припомнить несколько человек.       Риддл со стуком положил вилку. Его лицо расплылось в улыбке, которая казалась неуместной на фоне его глаз. Мешки придавали ему еще более жуткий вид-он устал и был сыт по горло выходками девушки.       — О, я понимаю, — начал он, почти демонически поджав губы, — Философия — твой конек. Ну, тогда, Джинни, большинство людей склоняются к ценности эмпатии, что делает кантовское понятие этики вполне естественным для нас. Если бы убийство не было запрещено законом и социальным табу, люди все равно испытывали бы чувство вины за его совершение. С разных точек зрения запрет на убийство - это нечто большее, чем просто…социальная условность. Это эволюционировавшая или психогенная черта, и как таковая универсальная концепция антропологизма. С этой точки зрения, да, убийство это неправильно.       Джинни уставилась на него. Картофелина Рона с легким шлепком упала с ложки на тарелку.       — …Ты знаешь Канта? — прошептала Гермиона, скорее про себя.       Юноша слегка наклонил голову, не сводя глаз с ошеломленной девушки.       — Даже если вы признаетесь в желании убить, очевидно, что ваше желание противоречит самым основным ценностям эмпатии. Какое ужасное существование должно быть испытывает зверь, чтобы быть таковым.       Гарри быстро заморгал. Он не совсем понял все, что только что сказал Том, но был совершенно уверен, что он только что каким-то образом жестоко оскорбил Джинни.       — Ну, — Гермиона дрожащим голосом прочистила горло. — Сегодня я буду читать.       Она замолчала, глядя на Тома застенчиво и все еще довольно неуверенно.       — …Если тебе скучно, у меня есть несколько книг, которые могут тебя заинтересовать.       Том проигнорировал ее и снова вгрызся в свой тост.

***

      Аластор уставился на разорванные клочки ткани. Их собрали со всего дома.       — С какого это этажа? — спросил он, тыча пальцем в один пучок ткани, на котором по всей длине виднелись тонкие волоски.       — Кухня, — кивнул Сириус, скрестив руки на груди. — Другой конец от комнаты Джинни, самый дальний этаж в доме.       Грюм нахмурился, обводя обрывки мозолистым пальцем.       — Ты говоришь, что этот мальчишка умудрился разорвать ткань на каждом этаже в доме.       — Не только это, — Сириус мотнул головой в сторону своей комнаты. — Гвозди были вывернуты, дверная ручка расплавилась. Несколько уровней стихийной магии.       Грюм торопливо выдохнул и провел рукой по жестким волосам.        — Мерлин. Ты сказал, что он сознательно контролировал Джиневру?       — Базовое принуждение, — согласился Сириус, слегка нахмурившись, — физический контакт вывел её из этого состояния. Он был в отчаянии, его мучили ночные кошмары.       — Ах, — Грюм сочувственно поморщился, — мерзость. Есть еще какие-нибудь признаки?       — Он попробовал мою палочку. Ужасная реакция, — Сириус слегка пожал плечами. — Я не уверен, что какая-нибудь палочка здесь ему подойдет.       — Поттера может, — согласился Грюм, снова поморщившись. — Не позволяй ему прикасаться к палочке Поттера. Этот уровень стихийной магии может просто уничтожить половину дома с надлежащим проводником, даже без заклинания.       — Может быть, мне стоит поместить его на портрет моей матери, — шутливо предложил Сириус, — может быть, он заткнет эту суку.       Грюм выдавил из себя легкую кривую усмешку.       — Может быть. Не спускай с него глаз, эти снотворные зелья прибудут, как только мы закончим их проверять. Никогда нельзя быть слишком уверенным, яд та еще вещь. Он был хорошим маленьким пленником, не так ли?       — Идеальным, — сухо возразил Сириус. — Он даже слушал и записывал лекции Бинса.       Грюм рассмеялся громким скрипучим смехом. Он мягко покачал головой, отодвигая в сторону обломки испорченных одеял и портьер.       — Держи его в тепле. Мы немного ослабим его поводок, посмотрим, что он будет делать, если у него будет больше пространства. Нет смысла надевать на него намордник, если он знает, что кусаться нельзя.       — Я правда ненавижу собачьи сравнения, — надулся Сириус, но тем не менее кивнул. — Нам нужно привлечь Крину?       — Эта сумасшедшая отправилась охотиться на темных магов, — поежился Грюм. — Ненавижу, когда она рядом. У меня мурашки по коже бегут.       — Представь себе мое положение, — Сириус поежился. — Она, черт возьми, выделила именно меня.       Грюм сочувственно покачал головой.       — Бедный ублюдок. Я слышал, что даже Альбус немного боится ее.       Сириус заметно вздрогнул.       — Любая женщина, способная заставить чертового Грин-де-Вальда плакать, — та, от кого нужно держаться подальше. Мерлин, дай мне знать, когда она придет, я хочу спрятаться как можно дальше.

***

      — Ты когда-нибудь кого-нибудь убивал? — спросил Гарри Тома, не глядя на штанину мальчика, испачканную кровью неизвестного происхождения.       Риддл не выглядел удивленным или заинтересованным вопросом.        — У меня нет палочки.       Гарри покачал головой и стиснул зубы.       — Раньше. Ты когда-нибудь кого-нибудь убивал?       Том помолчал, проводя пальцем по ткани рубашки — успокаивающая привычка, как заметил Гарри. Казалось, мальчик восхищается тканью, неторопливым комфортом, которого он никогда раньше не знал.       — Магия вне школы, — начал Том медленным хриплым голосом. — Незаконна. Может, только…фантазировал об этом. Я не настолько глуп лишать себя возможностей, которые имею. Или имел.       Гарри кивнул и посмотрел на свои сложенные руки.       — Мой первый год в Хогвартсе, — неловко начал Гарри. — Я-я думаю… там был учитель, который пытался убить меня. На самом деле никто не сказал мне, что произошло, но я думаю, что убил его.       Том даже не оглянулся. Как будто это было неинтересно.       — Я никогда этого не забуду, — продолжал Гарри тихим шепотом, — Звуки его криков. Он… он заикался, но когда ты кричишь… это так…       Гарри неловко вздрогнул и отвернулся.       Том не обращал на него внимания, а может, ему вообще было все равно.

***

      — Нет, нет, нет, — выдохнул Том, карабкаясь по обломкам щебня и пыли. Тень от потайной ниши скрывала цвет, но не запах, он был зловонным, и ни одно движение не выдавало его. — О, Боже! О, Боже…       Том покачал головой, пытаясь избавиться от густого приторного запаха ржавчины. Настолько густой и острый, что он мог чувствовать ее вкус, похожий на недоваренную печень.       — Вставай, — прошептал Том, его пальцы болели и кровоточили там, где зацепились за неровные края кирпича. Один ноготь был сломан, отколот, когда он вцепился в булыжник.       Мужчина не встал. Пахло густо и тошнотворно.       — О, Господи, — выдохнул Том, едва осознавая, как тяжело вздымается его грудь, его зрение затуманилось в скудном свете. — О, Боже, мне чертовски жаль! О, черт…       Том неуверенно пополз еще дальше, его брюки зацепились, так как были плохо застегнуты.       — Я не хотел… — прошептал он прерывисто, не обращая внимания на свистящий хрип своей истерики.       Мужчина не встал. В том скудном свете, что просачивался сквозь щель в потолке подвала, глаза мужчины были открыты, но ничего не видели.       Том слышал, что иногда камни могут ослепить человека. Как лихорадка, когда ты слишком горяч. Он надеялся, что это так. Он знал, что это не так.       «Хотя грехи твои, словно багрянец, но будут белы, как снег»       Том захлебнулся булькающим влажным смехом, кровь продолжала стекать к его ногам. Впрочем, это не имело значения, его брюки уже были запачканы и промокли.       «Хотя они красные, почти алые, но будут они подобны шерсти»       Пропел Том, его кожа зудела и горела. Он чувствовал, как пульсируют его бедра, в местах где они были темными от синяков. Он наклонился и тяжело вздохнул, желчь смешалась со слезами, оставляя соленую мерзкую смесь в горле. Он хотел бы вычистить ее до тех пор, пока у него не выпали зубы.       Мужчина тупо смотрел на него. Рана поперек его виска была зловещей и широкой — кирпич Тому удалось вырвать в муках паники.       — Подождите, нет, я не говорил вам, что …       — Да заткнись ты, бродяжник. Я уже заплатил тебе …       Том зажмурился крепче и вцепился сломанными пальцами в пыль вокруг.       «Хотя грехи твои, словно багрянец, но будут белы, как снег. Хотя они красные, почти алые, но будут они подобны шерсти»       — Хорошенький маленький малыш, правда? Стой смирно, маленький говнюк…       Том наклонился и снова блеванул, ненавидя себя за дрожь.       Он не должен быть таким. Он не должен дрожать. Он уже делал это раньше — он умирал с голоду. Потом его иногда тошнило, но ему никогда не было так больно, да это и не имело значения. Иногда его глаза наливались кровью, когда он не мог дышать, но он умирал от голода, а Диагон аллея не открывалась, и он не хотел …       — Сколько за час, сопляк?       У Тома перехватило дыхание. Он заставил себя подняться на ноги и постарался не думать о том, каким мокрым и теплым был этот человек, когда Том выуживал из его кармана скудное количество монет. Денег почти не было, но в те времена даже это было целое состояние.       Том умирал с голоду, и он и не хотел этого.       Человек был мертв, и в животе у него урчало. Том наклонился и снова вздохнул, стараясь не поскользнуться на запекшейся крови, которую он не мог видеть, когда тело начало биться в предсмертных судорогах.       — Я не хотел этого… — прошептал Том, дрожа как осиновый лист, выходя из разрушенного подвала и поднимаясь на улицу, где спасатели прочесывали руины в поисках чего-нибудь, что могло бы выжить. — Я не хотел этого.       Кирпич лежал рядом, бугристый и бесформенный. Угол был сколот, но вместе с истерией пришла благословенная сила и случайное попадание в ослабевший череп. Том закинул руку за спину, пытаясь освободиться от хватки. Кирпич встретился с головой, и Том…       Он прислонился к ближайшему зданию, чувствуя себя дрожащий тварью. Он не хотел… он…       Он знал, что привлекает к себе внимание. С его окровавленными штанами и испачканной рвотой рубашкой. Он надеялся, что никто больше не посмотрит на его воротник, но сомневался, что кого-то это волнует. Том пытался выжить, а мораль и этика были прокляты перед лицом смерти.       Ближайшим магазином был книжный на центральной улице Воксхолл-Бридж-Роуд. Он не пострадал от бомб и имел еще уцелевший мост через выгребную яму реки Темзы. Том знал, что если бы не запах рвоты в носу, он бы почувствовал запах нечистот и смерти, заполнивших улицы.       Том пошел, стараясь не хромать. Дорога была свободна, несколько человек суетились, но едва взглянули на него. Он выглядел так, словно побывал под шрапнелью или был ранен прошлой ночью. Свист все еще пульсировал в одном из его ушей.       В книжной лавке над дверью висел колокольчик, от новых замков на дверях и окнах пахло опилками. Том вошел внутрь, стараясь как можно лучше вытереть слезящиеся глаза. В лучшем случае это будет его алиби, если оно понадобится. Он не думал, что это будет иметь значение. Этот человек будет гнить в подвале, испытывая отвращение и стыдясь своего уязвимого положения. Разоблаченный и пойманный в ловушку, он раздуется и привлечет мух. Тому снова захотелось выругаться.       — У тебя есть монеты? — рявкнул лавочник, пристально глядя на него. Состояние Тома оставляло желать лучшего, пот на шее и лбу только подчеркивал это.       — Да, — Том откашлялся, пытаясь скрыть треск. — Что-то маленькое. Базовое.       Мужчина фыркнул, глядя на Тома с гримасой. Он схватил одну книгу, что-то, что знавало лучшие дни.       — Держи, — мужчина держал книгу, спокойно размахивая ею. — Она тебе пригодится.       — Спасибо, — Том отрывисто кивнул, беря набор базовых ручек. Ему не нужно было ничего особенного, только алиби. Просто что-то базовое.       — Напиши свое имя, — мужчина резко постучал по коричневой обложке. — Таким образом, на твоей могиле может оказаться камень. Настоящее имя для настоящего рая.       Том отрывисто кивнул, взял предложенную ручку (гораздо лучше тех, которые он только что выбрал для покупки) и нацарапал на внутренней стороне обложки «Том Марволо Риддл».       Он передал ручку, обмахивая страницу как веер, чтобы чернила высохли.       — Держи ее во внутреннем кармане, — мужчина стянул с себя куртку, указывая на место на груди. — Самое безопасное место. Бесполезно, если мы не можем узнать твое лицо после того, как оно будет разбито.       Том кивнул, не поднимая головы. Мысль о том, что однажды он может стать…просто книгой, в которой запечатлена вся его жизнь…       Он вздрогнул, передал монеты и взял книгу. Дневник, если быть точным.       Он снова задрожал, прячась туда, где спрятал свой чемодан и книги, палочку он спрятал подальше от посторонних глаз. Он не знал никаких артефактов, но когда вернется в цивилизацию, ему придется исследовать основные. Ему нужно было найти брюки получше и какое-то время не высовываться. Он не мог… работать, когда у него были синяки на бедрах. Желудок свело судорогой, книга обжигала карман.       Он мог бы найти еду в другой раз, он привык к этому. Ему нужно было присесть на корточки, защитить свои вещи и молиться, чтобы он пережил эту ночь.       Он возился с книгой, открывая ее гладкий пергамент без пометок. Не то качество, которое он обожал, но качество, которое он заслуживал.       Глаза смотрели на него с осуждением, и все же Том был тем…       Дыхание Тома сбилось, окровавленные пальцы крепче вцепились в брюки. Ему было так больно, он так устал.       Юноша задавался вопросом, есть ли у него шанс на спасение теперь, когда он поддался смертному греху.       Он дрожащей рукой взял ручку и прижал ее к бумаге.       «Боже милостивый, — писал он слова, которые пели ему и вырезали на черепе, они текли из его пальцев легче, чем английские, — я знаю, что меня затронули слова дьявола, и я прошу прощения за грех того, что я существую».       Пожалуйста, Господи.       Мне жаль, что я жив.