Hotel California

«Я раньше и не думал, что у нас На двоих с тобой одно лишь дыхание». © Наутилус Помпилиус — «Дыхание»

      Сколько это будет продолжаться?       Кто-то дотошный внутри Джета задавал этот вопрос каждый день уже на протяжении почти двух недель. И каждый день он не знал, что ответить. Да и не хотел, наверное. Молчание изматывало, раздражало, дёргало тревогой, особенно когда они со Спайком оказывались в одной комнате. И по скованным движениям, по нарочитому наклону плеч Джет догадывался, что в лохматой кудрявой голове напарника бродили примерно те же мысли. Спайк мог сколько угодно выглядеть, казаться бесчувственным с этим его вечным припевом «Чему быть, того не миновать», «Что будет, то будет». Но на самом деле он таким не был. Джет догадывался об этом и раньше, но после Каллисто убедился окончательно.       По крайней мере, до одного человека Спайку есть дело.       Была какая-то грустная ирония в том, что Джет увидел настоящее лицо напарника только после той размолвки. Он ясно помнил, как в тот вечер, когда Спайк вернулся с Каллисто, Джет засел в бонсайной чуть ли не в обнимку с миниатюрными деревцами. Хотелось побыть одному, а может, он просто боялся пересечься с напарником. В какой-то момент по коридору зазвучали знакомые шаги. Джет с удивлением понял, что занервничал от этого звука, но обида и гнев всё ещё горели в груди. Шаги замерли на пороге бонсайной. — Есть что-нибудь из еды?       Вот так всегда. В какой-то момент Спайк привык к тому, что готовкой на «Бибопе» заправляет Джет, и часто подваливал к нему с этим вопросом, как будто так и надо. Джет не возражал. Кулинар из него не ахти, но всё равно было приятно, что его еду кто-то ест. Но сейчас… Этот небрежный тон Спайка… Как будто ничего не случилось. Неужели ему настолько всё равно? Обнаглевший эгоист. — Посмотри в холодильнике, не маленький.       Он не стал сглаживать интонации голоса и даже не обернулся. Пусть знает, что ему не сойдёт это с рук. Даже если ему всё равно.       Ответа не последовало. Джету показалось, что Спайк смотрел в спину, будто хочет что-то сказать. Но когда он, не выдержав, обернулся, там уже никого не было.       Ожидаемо. Очень похоже на Спайка, который всегда делал, что хотел. Прямо как бродячий кот.       Джет знал, что Спайк вернулся только потому, что не нашёл свою женщину, а ему нужно где-то жить. Не ради него же, в конце концов.       Тогда почему он продолжает это терпеть? Почему не выставит Спайка вон?       Наверное, потому что он видел, что Спайк… разбит. Вдребезги, на кусочки, и Джет не раз задавался вопросом, возможно ли склеить эти осколки. После Каллисто что-то в Спайке, казалось, едва начавшее затягиваться, дало новую трещину. И это не давало покоя ни ему самому, ни Джету.       Конечно, Джет злился. Первые несколько дней точно. Злился до тех пор, пока от костра гнева внутри не осталось только кучка горького холодного пепла. Но этот костёр, пожалуй, был лучше холода одиночества.       Если ему самому холодно… насколько же сильно тогда мёрзнет Спайк? Они столько раз помогали друг другу отогнать этот холод теплом тел, неуклюжей, неловкой заботой, молчаливым присутствием, когда они сидели вдвоём на старом жёлтом диване, не в силах шевельнуться от усталости после охоты, и их руки едва-едва соприкасались. Как будто этим жестом они говорили друг другу: «Я рядом. Я здесь. Мы сделали это». Спайк всегда был закрыт, немногословен, но от одного его присутствия Джету становилось легче. Только… нуждался ли в этом сам Спайк?       Он не раз задавался этим вопросом, ломая голову над отношением напарника к себе. «Нуждался», — каждый раз подсказывало что-то внутри. Это отчаянное, голодное желание Спайка быть связанным с кем-то каждый раз проглядывало, давало о себе знать в его исступлённых ночных ласках, когда они сбрасывали все «но», все условности вместе с одеждой. Джет не мог объяснить, как — он просто чувствовал это, чувствовал Спайка. Поэтому старался дать ему, что мог, всю нерастраченную заботу, пусть неумелую и даже, возможно, неуместную. Он ничего не просил взамен. Достаточно было видеть, каким непритворным удивлением и робкой радостью зажигались обычно холодные глаза напарника, и самому сразу становилось теплее. Надежды на то, что со временем внутренние раны Спайка зарубцуются и перестанут так сильно донимать его, было достаточно. До момента, когда Джет услышал имя «Джулия». Именно это имя изменило всё, именно оно заставило понять, что у него есть к напарнику некие… чувства, пока ещё слишком путаные, чтобы Джет мог понять, какие именно. Только это не меняло ровным счётом ничего.       Он помнил всё. То, как вдруг подорвался с места Спайк, только услышав слова «Джулия» и «Каллисто». То, какое напряжение на грани отчаяния звучало в его голосе. Лихорадочные движения, мрачная решимость, написанная на лице. «Тебе меня не остановить». Всё это напугало Джета. Особенно то, как ещё долго выкручивало душу ревностью. Банальной, низменной ревностью. Как будто он имел на это право. Спайк никогда не принадлежал ему, он до сих пор во власти прошлого, которым не счёл нужным делиться. Просто Джет, наверное, слишком привык к нему за три года, к тому, что он рядом — и одновременно за сотни световых лет, там, где блуждали его мысли.       Для Спайка их негласные отношения… ничего не значили. Он доказал это, когда сорвался на Каллисто по призрачному следу. А Джет, как дурак, вот уже две грёбаных недели задавался одним и тем же вопросом. Кто они друг другу? Мысль о том, что он для Спайка — временное облегчение, приносила боль. Услышав имя «Джулия», он опять рванёт невесть куда сломя голову, только красное крыло «Рыбы-меч» блеснёт на солнце на прощание. А он, Джет, снова останется один. Так же, как тогда, после ухода Алисы. И это невыносимо.       Хватит. С него хватит. Если он продолжит молчать и держать всё это в себе, не говорить со Спайком, смотреть на него лишь украдкой, то просто сойдёт с ума. Как им работать вместе, как жить под одной крышей? Деньги на исходе, пора на охоту… Так больше не может продолжаться. Они должны поговорить. Решить, что делать дальше. Джет прекрасно осознавал это всё. Но каждый раз врезался, как в забор, в один простой вопрос: как?       Он не знал, понятия не имел, как сделать первый шаг. Поэтому его сделал Спайк.

***

— Спасибо за обед.       Джет не ожидал, что Спайк уже под ночь появится на пороге его каюты, что заговорит первым. Хотя, наверное, стоило бы. Сегодня они впервые за две недели сдвинулись с мёртвой точки, поговорили, хоть и не напрямую, а через Эд. Простое «спасибо», переданное через девочку в ответ на приглашение к обеду, согрело Джета изнутри, как маленькое, но яркое пламя свечи. Простое слово, обещавшее… что-то. По крайней мере, он надеялся на это. Но сейчас фигура Спайка, замершая на пороге каюты, заставила пульс участиться. Напарник стоял неподвижно, словно боясь, что ему не разрешат войти, хотя Джет по привычке оставил дверь открытой. Руки, как обычно, спрятаны в карманы брюк, поза обманчиво-расслабленная: Джет успел достаточно изучить язык тела Спайка, чтобы понять это. По лицу, как обычно, ничего не прочитать. Обычная защитная реакция. Напарник всегда делает вид, что ему всё равно. Или не делает вид?..       Джет молча смотрел на него, застигнутый врасплох. До прихода Спайка он сидел за письменным столом, стоявшим напротив кровати, и возился с мелкими железными деталями. Он не пытался смастерить что-то, скорее, тупо убивал время. Шестерёнки и спирали металлически поблёскивали в свете настольной лампы, единственного источника света, отгонявшего тени по углам. Тени льнули к Спайку, лизали ему лицо и руки, и на какое-то мгновение напарник показался ему кем-то совершенно иным. Кем-то, кого Джет совсем не знал. А из старого приёмника вдохновлённо вещал Элвис Пресли, и в наступившей тишине его голос словно зазвучал громче, наполняя комнату.

«Well, since my baby left me Well, I found a new place to dwell Well, it's down at the end of Lonely Street At Heartbreak Hotel Where I'll be Where I get so lonely, baby Well, I'm so lonely I get so lonely, I could die» «С тех пор как моя крошка бросила меня, Я нашел себе место. Оно в конце одинокой улицы В Отеле разбитых сердец. Мне так одиноко без тебя, крошка, Мне так одиноко, Мне так одиноко, что я готов умереть…»

      А песня-то в тему. Ох как в тему.       Спайк кашлянул. — И за ужин тоже спасибо.       Он что… смущён? — Рад, что тебе понравилось, — прочистив горло, негромко проговорил он. Спайк всё стоял ледяной статуей, даже не моргнул, только неотрывно смотрел на него. Джет никак не мог расшифровать значение этого взгляда, поэтому нервничал. Но чувствовал: Спайк пришёл не просто так. Полумрак топил комнату, а между ними снова зависла тишина, звучавшая громче крика.       Нужно помочь ему. Ты же знаешь, какой он. Спайку и так стоило огромного труда прийти сюда, изъявить желание поговорить. Он свой шаг сделал, теперь твоя очередь.       Пауза затягивалась. Джет судорожно зашарил взглядом по столу, лихорадочно ища хотя бы малейший повод для разговора. Видимо, Спайк тоже это почувствовал и принялся поворачиваться спиной, склонив голову так, чтобы тени спрятали его лицо. Внутри Джета что-то дёрнулось. Так же, как тогда.       «Не уходи». — Спайк.       Напарник полуобернулся, и Джет разглядел в ореховых глазах нечто, похожее на страх и надежду одновременно. Он поднял руку и продемонстрировал Спайку зажатый в ней предмет. Пачка сигарет. — Хочешь?       Лицо Спайка чуть просветлело, и он бесшумно, как кот, скользнул в каюту. То, как он небрежно закрыл дверь ногой, заставило Джета ощутить спрятавшуюся в уголках губ улыбку. Он жестом предложил напарнику сесть на табуретку, но тот слабо покачал головой и застыл у окна, всё так же держа руки в карманах. Сигарету не взял. Он нервничает? Разве может так быть? Джет не понимал, что происходит со Спайком, поэтому начинал нервничать сам. Он чиркнул спичкой, затянулся. Облачко дыма затуманило ему лицо, а сердце продолжало частить: бум-бум-бум… — Тебя ранили?       Он понятия не имел, почему спросил это. Может, потому что у него давно вошло в привычку заботиться о Спайке. Может, потому что задавался вопросом, цел ли напарник, на протяжении последних двух недель. Ведь на Каллисто могло произойти всё, что угодно, и именно он, Джет, всегда был тем, кто занимался ранами Спайка. А может, он просто пытался понять, как начать разговор. Ощутив на себе удивлённый взгляд, Джет не стал поднимать глаза. — В меня стреляли.       Его вдруг ошпарило; не кипятком — страхом. Спайк завершил фразу прежде, чем Джет успел испуганно вскинуться. — Это был транквилизатор. Так что всё нормально.       Его голос был таким… отстранённым. Как будто речь шла о ком-то другом. — Кто? — только и смог выдавить Джет. — Это уже неважно.       В другой момент Джет снова разозлился бы, решил, что Спайк ему не доверяет, раз не хочет раскрывать карты. Но в голосе напарника было столько… усталости, что он поверил. Неважно так неважно.       Снова молчание. Джет почти физически ощущал, как они со Спайком ходят вокруг да около, бесшумно, принюхиваются, как звери, прощупывают почву, пытаясь понять, что творится в голове другого. Как же он устал от этих игр. — Ты так спокойно говоришь об этом… — Джет покачал головой. Сигарета тлела в пальцах железной руки. — Я не… не привык беспокоиться о таких вещах. — Под «такими вещами» ты подразумеваешь даже собственную жизнь?       Сначала Спайк молчал. Потом произнёс всего одно слово, скользнувшее по коже Джета волной дрожи. — Прости.       Он искренен. Абсолютно искренен сейчас. Это потрясало настолько, что Джету захотелось плюнуть на всё и заключить напарника в объятия. — Прости, что я плюнул на твою заботу. Я… не привык к этому, Джет.       Липкие тени лежали на лице Спайка, будто став ещё гуще и плотнее. Джет почувствовал, что ему вдруг пережало горло. Он хотел сказать что-то, успокоить напарника, потому что ощущал, с каким трудом ему даются эти слова. Но не мог. Сначала ему нужно было понять кое-что. — Спайк… Почему ты не рассказал мне о… ней?       Вот этот вопрос. Тот самый, мучивший его две недели. Если Спайк не рассказал, потому что не доверял, или потому что не посчитал нужным, или не воспринимал их с Джетом отношения достаточно серьёзно, чтобы говорить о таких вещах… то пусть скажет это ему прямо в лицо. Чтобы больше не питать никаких ложных надежд.       Наверное, впервые за весь разговор Спайк поднял голову и посмотрел на него. В глазах его дрожали отблески от лампы… и что-то ещё. На губах застыла слабая, почти невидимая улыбка, похожая на блики на воде. Напарник ответил, и этот ответ ударил Джета наотмашь. — Потому что я трус.

***

      Как же сложно было это сказать. Правда, она всегда самая тяжёлая и сложная. Особенно если приходится признаваться в ней человеку, который тебе дорог.       Джет ему действительно дорог. Не так, как Джулия, но это сравнение вообще не имело смысла. Его напарник заслуживал знать правду, какой бы неприглядной она ни была. Это — самое меньшее, чем Спайк мог бы отблагодарить его.       И всё равно… Как же, чёрт побери, было страшно. Слова царапали горло, драли грудную клетку, а вместо сердца бился страх. Больше всего на свете Спайку хотелось отвести взгляд, не смотреть Джету в глаза. Слишком стыдно, слишком страшно. Но его напарник заслуживал честности. Даже если каждая фраза причиняла боль. — Я не рассказал тебе о… — Спайк помедлил, собираясь с силами, чтобы произнести то имя. Имя, разбившее его самого и сломавшее их с Джетом хрупкое доверие. Имя, которое значило так много. — Я не рассказал тебе о… Джулии, потому что… Потому что струсил. Потому что не знал, как. Потому что думал, что больше никогда её не увижу. Потому что то, что произошло между нами… — голос предательски скакнул вниз, став хриплым и грубым.       Скажи это. Скажи. Признай вслух, пока не сломался окончательно. — То, что произошло между нами… причинило мне много боли.       Боли, которая убила его тогда, в дождливый вечер, когда она не пришла. Боли, которая тенью следовала за ним на протяжении трёх лет. Той самой боли, которая отступала, когда Джет держал его в объятиях.       Возможно, он хотел бы замолчать. Но уже не мог, хотя слова ангиной драли горло и заставляли чувствовать, как боль внутри поднимает голову. Спайк говорил, и ему казалось, что он падает вниз головой с высокой скалы. Говорил, видя, как глаза Джета расширяются от изумления. — В тот момент, когда она была мне нужнее всего… она просто исчезла. Я не знал, что делать, как жить дальше.       «И до сих пор не знаю. Не знаю, Джет». — Но начал… благодаря тебе. И всему, что ты для меня сделал. — Спайк… — выдохнул Джет. Но он уже не мог остановиться. — А потом её имя всплыло на Каллисто, и я забыл обо всём. Мне нужно было найти её и узнать, почему она так поступила. Расставить все точки. Это висело у меня на шее камнем и тянуло ко дну. Поэтому в тот момент я забыл совершенно обо всём. И сам не заметил, что сделал тебе больно. Сочувствие, которым пропитался взгляд серых глаз Джета, было невыносимо. Темнота затекала Спайку в горло, забивала нос, оседала на потрескавшихся губах. Он захлёбывался в ней и словах, которые уже не мог остановить. — Я испугался, Джет. Испугался, что ты не позволишь мне вернуться. Или возненавидишь. Но я не знал, как поговорить с тобой о Джулии. О том, что она для меня значила… значит… Не знаю. Даже в этом я запутался. Не хотел, чтобы ты подумал, что ты для меня просто… развлечение.       Движение. Это Джет встал со скрипнувшего стула и шагнул к нему — медленно, осторожно, как укротитель к загнанному зверю. — Спайк…       Спайк вдруг почувствовал, что его трясёт. — Я не хотел того, что произошло тогда. Не хотел того разговора. Не хотел, чтобы всё закончилось вот так. Ты этого не заслужил. А я повёл себя как неблагодарная мразь. Швырнул твою заботу, твои чувства тебе в лицо, как мокрую мятую тряпку… Прости…       Он мог бы говорить ещё долго, выплёскивая всё то, что хоронил в себе три долгих года, проведённых с Джетом. Но замолчал в ту же секунду, как напарник резко подался вперёд и крепко обнял его.       Это крепкое, сильное тело. Холод металлической руки. Запах с отчётливой резкой ноткой табака. Это тепло… Спайк не мог шевельнуться, хотя хотел. Больше всего на свете хотел обнять Джета в ответ. — И ты меня прости.       Голос напарника прозвучал глухо. Спайк не видел его лица. Но эти слова заставили ощутить, как он просто рассыпается на части в сильных и тёплых руках Джета.       Он ещё просит прощения?! — Не тебе одному есть в чём покаяться, Спайк, — сказал Джет, всё так же держа его в объятиях, и от этих слов спину вдруг продрало морозом. — Ты же… ничего не сделал… — едва владея собой, выдавил Спайк. Объятия стали ещё крепче. — Вот именно. Я ничего не сделал. Ничего, Спайк, хотя прекрасно видел, что тебя что-то мучает. Но я ничего не сделал… Потому что ревновал.       Спайк ожидал услышать что угодно. Что угодно, кроме этого.

***

      Вот она, правда. Правда, в которой он до последнего не хотел признаваться даже себе самому. Они оба были неправы. И из-за этого чуть не потеряли друг друга.       Джет сжимал гибкое стройное тело напарника в объятиях, чувствуя, как того долбит мелкой дрожью. Та же дрожь поселилась у Джета внутри в тот момент, когда Спайк начал говорить. «В меня стреляли», «я не привык беспокоиться о таких вещах»… Если бы Джет не знал напарника, то мог бы подумать, что эти слова — лишь манипуляция, игра на его чувствах. Спайк умел делать подобные вещи, чтобы добиться того, что ему нужно. Но нет. Всё это было самым искренним и настоящим, что Джет когда-либо слышал от Спайка. Словно тот наконец сбросил маску ироничного мерзавца, которому на всё плевать. Он видел, как со дна зрачков напарника всплывают настоящие чувства: боль, потерянность, вина, раскаяние, одиночество, усталость. Видел, как маска идёт пузырями, трескается и осыпается. Поэтому Джет и обнял Спайка. Чтобы дать ему понять: что бы ни сделала Джулия, как бы ни поступила с ним… теперь он не один. Больше нет.       Но не только Спайку было необходимо выговориться. — Я оставил тебя одного со всем этим. Потому что я ревнивый идиот, Спайк. Разозлился, не подумал о тебе… Хотя должен, должен был понять, что что-то тут не так. Намекнул, что ты можешь не возвращаться… Да ещё в такой момент… Господи, Спайк, прости меня.       Не открывая зажмуренных глаз, Джет всё обнимал его… и наконец почувствовал, как руки напарника обхватывают в ответ. Безмолвное «прощаю». Спайку всегда было проще говорить прикосновениями, чем словами. От облегчения вдруг ослабли ноги. — Почему ты не сделал этого? — хриплым от эмоций голосом выдавил напарник. — Почему не вышвырнул меня?       Десятки ответов рвались у Джета с языка. «Потому что ты мне нужен», «потому что не смог бы без тебя»… У него ушло некоторое время на то, чтобы найти самый правильный. — Потому что не хотел снова заставить тебя проходить через предательство. Не хотел быть… ещё одним человеком, предавшим тебя.       Это тоже было правдой. До этой минуты он понятия не имел, что произошло в прошлом Спайка, что так перемололо его. Но сейчас то, как резко напарник окаменел в его руках, а потом снова задрожал, борясь с эмоциями, подсказало Джету: он нашёл самый правильный ответ. — Тише, тише… — ласково забормотал он, гладя Спайку спину, когда тот уткнулся лицом ему в плечо. Всё ещё стыдится. Джет осторожно коснулся губами его уха, а потом мягких кудрявых волос, давая ему время. И стоял так, пока Спайк не поднял голову и прислонился лбом к его лбу. Глаза напарника были сухими. Их губы находились так близко… — Спайк… — еле слышно вздохнул он. — Я не прошу тебя ни о чём. Только береги себя. И… — он помолчал, зная, что тот слушает. — Не играй с моим сердцем. Пожалуйста.       Ну и выражение. Будто прямиком из мыльной оперы. Джет был уверен, что Спайк тоже это понимает. Но то, как он сжал челюсти, свёл брови к переносице и зажмурил глаза, как от боли… но тут же открыл их. Взгляд напарника подёрнулся тьмой. — Я не играю, Джет. Поверь мне.       Это прозвучало почти как мольба.       Джет поверил. Оставалось лишь одно. — Тогда позволь мне спросить… — Спайк слегка кивнул, мол, продолжай. — Я пойму, если ты не готов дать ответ, просто… Я должен знать. Кто я для тебя, Спайк?       Минуту или две Спайк молчал, так что Джет слышал, как сердце барабаном гремело в груди, а в голове звенели тревожные колокола. Напарник медленно, будто неохотно отстранился. На долю секунды Джета охватил дикий, слепящий, напрочь отключающий мозги ужас: вот сейчас он уйдёт и больше никогда не вернётся. Но нет. Спайк мягко взял его живую руку. Подержал в своей, гладя ладонь подушечкой большого пальца. А потом прижал к своей груди. Прямо туда, где под тонкой тканью мешковатой футболки билось исстрадавшееся, но всё ещё живое сердце, способное на… любовь. Джет затаил дыхание, чувствуя, как его собственная любовь пылает между рёбер. — Спайк…       Теперь тьма ушла из глаз напарника. Вместо неё там перемигивались звёзды. Или это просто игра света? — Ты нужен мне, Джет.       Та самая фраза. Фраза, которую Спайк сказал ему в их первый вечер. В тот самый вечер, когда они вернулись после похода в бар, где Спайк танцевал специально для него, Джета. Тот самый вечер, когда они признали тягу друг к другу. Тот самый вечер, перетёкший в ночь, проведённую в одной кровати (2). «Ты мне нужен».       Это не проясняло ничего — и одновременно всё. И в тот момент, когда Джет держал в ладони сердце Спайка, ему было достаточно. — Иди ко мне…       Спайк послушался.       Их объятия — сначала в вертикальном положении, потом в горизонтальном — были похожи то, как два кусочка паззла идеально подходят друг другу. Когда они снимали друг с друга одежду, сердце колотилось так сильно, будто хотело переместиться в грудь Спайка. Поцелуи напарника дождём посыпались на лицо, руки двигались так, словно хотели обнять сразу всё тело целиком. Джет ласкал Спайка, распростёртого под ним на одеяле, и чувствовал себя так, будто обезвреживал бомбу — поцелуями, объятиями. Потому что некоторые вещи может исправить только любовь.       Когда Джет после некоторых приготовлений наконец вошёл, Спайк выдохнул что-то — то ли «боже», то ли «блядь», не разобрать. А дальше… Дальше Джету было так хорошо, как никогда в жизни. Это забвение. Это прилив, разбивающийся о берег. Это цвета говорили с ним. Это огонь внутри него. Это поцелуи Спайка, это его имя, это его стоны. Это он, это он, это он…       Позже они лежали, отдыхая в объятиях друг друга. Ещё чуть позже — курили, тихо переговариваясь, а круглая пепельница стояла у Джета на груди. Ещё позже они просто лежали рядом. Их ладони соприкасались, и линии любви на них казались Джету одинаковыми.       Скоро Спайк заснул у него на плече, как раньше. Джет гладил ему волосы, а в голове всё вертелись строки из «Heartbreak Hotel».

«Well now, if your baby leaves you And you have a sad tale to tell Just take a walk down Lonely Street To Heartbreak Hotel» «Хей! Если твоя крошка бросит тебя И тебе будет что рассказать, Держи свой путь по пустынной улице К Отелю разбитых сердец».

      Они со Спайком похожи. Оба узники одиночества, узники Отеля Калифорния или Отеля разбитых сердец — неважно. Но в этом одиночестве они нашли друг друга. И Джет был за это благодарен.