Способность жить

Но Оливер возвращается на следующей неделе, ни словом не упоминая их последнюю встречу. Он вдохновенно жалуется на то, как ему не хватает квиддича, тыквенного сока и котлов. Как страдает без Репаро, Люмоса и Алохоморы. – Инсендио, – бормочет Перси, уставившись на столешницу, покрытую кольцами от чашек и следами царапин. Она подержанная – не его. Ничто в этом доме не принадлежит ему, даже он сам. Он ушел, оставив себя позади. – Что? – Оливер поднимает взгляд, останавливаясь на середине разглагольствования о том, как он никогда по-настоящему не ценил хорошо наложенные согревающие чары, пока не лишился палочки. – Инсендио. Министерство было переполнено этим заклинанием. Пепел и зола. Все бумаги горят в коридорах. Инсендио – единственное, что тогда можно было услышать. – Что? Почему? – Нужно было сжечь все улики до того, как туда добрались авроры. Сразу после битвы. Сразу после смерти моего брата. Они заставили меня вернуться в Министерство и уничтожить улики. – Борода Мерлина, – выпаливает Оливер, широко раскрыв глаза. – И ты это сделал? Ты все сжег? – Я испарил их. Потом вернул обратно, отдал аврорам и согласился свидетельствовать против других. И таким образом избежал уголовной ответственности. – Перси по-прежнему не смотрит на Оливера. – Вот почему я здесь, под защитой. Оливер встает, и Перси кажется, что тот сейчас снова уйдет. Но он лишь долго расхаживает кругами, пока, наконец, не останавливается у окна и, устремив взгляд вниз на улицу, спрашивает: – У тебя был доступ к реестрам? – Да. – Реестрам магглорожденных? – Они иначе их называли: «Магические реестры правонарушителей». – Его слова звучат прямо как те официальные инструкции Министерства, которые они присылали каждому сотруднику, понимает вдруг Перси, недовольно морщась. В них было подробно расписано, что следует говорить, если журналисты потребуют дать заявление. Что говорить, что делать. Что думать. – И ты в это поверил? Перси вновь опускает взгляд на стол. – По большей части, – произносит он наконец. – По большей части? – Я думаю, – признается он, и это секрет, который он хранил месяцами после войны. – Я думаю, что знал. В глубине души. Было слишком много всего, чтобы... игнорировать. Слишком много... знаков. Оливер снова беспокойно передвигается с места на место. Он никогда не умел стоять неподвижно, думает Перси. Всегда норовил хоть как-то пошевелиться. – Не бери в голову, – коротко отвечает Оливер. – Это не важно. Реестры, ты их видел. Ты помнишь какие-нибудь имена? Перси следует за взглядом Оливера в сторону окна. По его карнизу в поисках крошек деловито прыгает скворец. – Кого ты ищешь? – Мою бабушку. Она магглорожденная. Мейбл Тайри. Последний раз ее видели, когда она пыталась пересечь шотландскую границу в Карлайл. Видишь ли, в то время они уже закрыли границы для магглорожденных. – Я… – Мою тетю, Маргарет Эрскин. Отправилась в Министерство протестовать против регистрации всех магглорожденных. Она не вернулась. Моих кузенов, Джин Макилрэк и Джеймса Эрскин, в последний раз их видели направляющимися в Йоркшир под надзором егерей. Друзей семьи, Джанет Стайл и Уильяма Ангуса. Но о них можешь не беспокоиться. Недавно объявился егерь с признанием, что убил обоих за подозрение в предательстве крови и похоронил в безымянной могиле где-то в лесопарке Кильдера. «Мне очень жаль» кажется пустым и банальным, а все остальное удручающе незначительным, и в конце концов Перси говорит: – Хотел бы я, чтобы для тебя все сложилось иначе. – Нет, не мне это желай, а им. Перси колеблется, но все же спрашивает: – Ты что-нибудь знаешь о проекте по сохранению Йоркшира? – О братских могилах? – уточняет Оливер. – Что? – Йоркширские могилы. Ты ведь об этом спрашиваешь, да? – Нет, – выдавливает Перси, чувствуя подкатывающую тошноту. – Это не... был проект, проект по сохранению, и... поэтому они выбрали отдаленный район, чтобы очистить его для разведения редких растений, необходимых для зелий… – Могилы, Перси. Да ладно тебе, ты ведь не поверил в эту чушь, правда? Перси молчит. Оливер недоверчиво качает головой. – Ты всегда был, – упрекает он, – самым умным человеком в комнате. Что с тобой случилось? – Тебе лучше уйти, – говорит Перси. – Да, пожалуй, – отвечает Оливер, после чего встает, хватает пальто и закрывает за собой дверь.

***

Долгое время Оливер не показывается. Каждый день Перси уходит на работу и возвращается в свой дом с террасой. Он моет посуду. Ложка, миска, вилка, тарелка. Он думает о матери. Об отце. О сестре и братьях. Он думает о каждом из них. Все они присоединились к Ордену, даже маленькая Джинни. Каждый Уизли. Кроме одного. Он смотрит на себя в зеркало. Его рыжие корни снова отросли. Он должен скрыть их. Он не имеет права цепляться за рыжие волосы, веснушки и фамилию Уизли. Возможно, именно здесь ему и место. Питер Уилер с мышиными волосами, обитающий в обшарпанном двуспальном доме в Эйре. Он прикрепляет бирку с именем к рубашке и принимается за работу.

***

Через несколько дней, когда он возвращается из супермаркета с хлебом, молоком и краской для волос, он вновь встречает Оливера прямо у своей двери. – С твоей семьей все в порядке, – начинает он, но Перси шикает на него и входит внутрь, ловко жонглируя ключами от дома и сумками с покупками. – Ты не должен обсуждать… – О, ради Мерлина, Перси, это же твоя семья. Я видел их в Лондоне… – И ты пришел сюда? Что, если кто-то видел, как ты навещаешь мою семью, и проследил за тобой до... Оливер фыркает. – Я же говорил. Я столкнулся с ними в Лондоне, когда выходил из зала суда. Это была случайная встреча. Ты прямо как те авроры, ведешь себя так, будто убийца вот-вот выскочит из чайника. Перси сердито смотрит на него. Он задается вопросом, будут ли они говорить об их последней встрече, которая закончилась так холодно, но Оливер, похоже, решил двигаться дальше, и Перси следует его примеру. – Что ж, надеюсь, с ними все нормально. Чаю? – Спасибо. И они действительно выглядят неплохо. Билл и Флер… – Мы не должны обсуждать семейные или близкие отношения. – Что? Перси, всем плевать! Слушай, за мной никто не следил, и снаружи никто не стоит с Удлинителями ушей… – Таковы правила. Нам запрещено обсуждать отношения или… – У твоих родителей все хорошо, спасибо за беспокойство, – громко вставляет Оливер. – Ты стал дядей, у Билла и Флер теперь есть дочь по имени… – Заткнись! Чашка Перси взрывается, осколками разлетаясь по столу. Оливер ошарашенно таращится на Перси и не сразу догадывается закрыть рот. – Просто... пожалуйста, замолчи, – цедит Перси звенящим, как струна, голосом, пытаясь вернуть свою магию под контроль. – Я не хочу этого слышать. Я не хочу слышать, как они все живут без меня, я не хочу знать… я дядя, и я пропустил это! Я пропустил первую неделю моей племянницы в этом мире, ее первый месяц… я все пропустил и никогда не получу обратно, и просто перестань рассказывать мне это! Я не хочу знать! Нет, все в порядке, я справлюсь, – добавляет он, отмахиваясь от попыток Оливера собрать осколки. Оливер молча отступает. Сейчас начнется, сердито думает Перси. Жизнерадостный Оливер Вуд и его чертов бесконечный запас настойчивого оптимизма. «Выше голову, Перси! Нет смысла ныть по пустякам!» Но Оливер ничего не говорит, просто молча стоит в углу кухни, и от этого только хуже, потому что Перси понимает, что он упустил и это тоже. В другом мире Оливер был бы нахальным оптимистом и выдал бы какую-нибудь глупость, вроде «выше нос!», и засмеялся бы чересчур громко, тем же противным смехом, что и в Хогвартсе. Но война забрала этот смех, да и все остальное тоже, так что Перси упустил его и никогда не вернет. Он смотрит на осколки и его зрение на мгновение затуманивается. – Извини, – произносит Оливер, и его голос такой мягкий и неправильный, он должен быть громким – «выше голову!» – должен напевать эти старые дурацкие квиддичные песни, должен обрамляться этим противным смехом, «нет смысла ныть по пустякам!» Он не должен быть тихим и подавленным извинением. – Неважно, – бросает Перси, и его голос звучит слишком громко и дерзко. Оливер делает шаг вперед и говорит: – Мне нужно немного свежего воздуха, а тебе? – Нет. Я в порядке. – Давай, пойдем. Перси берет свое пальто, внезапно чувствуя себя слишком уставшим, чтобы спорить, и следует за Оливером к двери. Осень уже вступает в полную силу, и Перси вдруг понимает, что целый год не был дома. Он гадает, какое имя дали его племяннице, сколько дней ей уже сейчас и как она выглядит, но осознание того, как много он пропустил, слишком сокрушительно по своей силе. Поэтому он молчит. Они направляются к пирсу и неспешно прогуливаются вдоль него. Вокруг их шей обернуты шарфы и низко натянуты вязаные шапки, защищая от неумолимых ветров западного шотландского побережья. Они не произносят вслух ни слова, пока не устраиваются на краю пирса в компании жалящих их лица морских брызг и серого беспокойного океана. И тогда Оливер начинает говорить. Он не говорит о войне. Он рассказывает о своем доме на Скае и о том, как исследовал в детстве скалистые склоны гор, мечтая спрыгнуть с их вершин и взмыть в небо, подобно одному из золотых орлов, населяющих остров. В тот день, когда он получил свою первую квиддичную метлу, он расплакался от радости и тотчас побежал в сторону гор, но был остановлен своей слишком напуганной бабушкой, не позволившей ему летать выше холмов вокруг их дома. Он рассказывает о скалистых берегах, опоясывающих его родной остров, о реках и озерах, где плещутся лосось с форелью. Он вспоминает о цветущем летом вереске и о благородных оленях, скачущих по полям с наступлением вечерних сумерек или же с первыми лучами рассвета. Он говорит и говорит, и Перси внимает каждому слову. Лишь спустя продолжительное время они вновь возвращаются к маленькому домику с террасой. – Думаю, мне пора, – решает Оливер, – пока они не поняли, что меня нет. Перси наблюдает, как он постепенно исчезает вдали, затем поворачивает ключ в замке и входит внутрь. В воздухе пахнет пылью и затхлостью. Он кладет ключ на кухонный стол, смотрит на потертый кремовый винил и думает о том, как пусто и холодно вдруг стало во всем доме. Но это не имеет значения. В ту ночь он ложится спать, накрытый одеялами, и с трудом вспоминает свою детскую комнату с подоткнутым вокруг него одеялом, сшитом его матерью, хихикающих и перешептывающихся по соседству близнецов, запах древесного дыма в воздухе и фальшивое пение отца, когда он поднимается по лестнице, чтобы проверить каждого ребенка. Перси кажется, что если он вспомнит и хорошо все представит, то всю ночь будет видеть сны о своем доме. Но вместо этого ему снятся золотые орлы, прыгающие лососи и благородные олени.

***

Он пытается вспомнить, хотя и не хочет. Он пытается, ради Оливера. Но на ум ничего не приходит, и когда Оливер появляется в следующий раз, Перси извиняется. – Я пытался воскресить в памяти все письма, реестры и списки, – оправдывается он. – Все мельком виденные заметки и записи, которые сам переписывал. Но там было так много имен. Я не помню ни Мейбл Тайри, ни Маргарет, ни Джеймса Эрскина, ни Джин Макилрэк. Я перебрал все свои воспоминания, но не смог их найти. Прости. – О, – выдавливает Оливер, а потом: – Забудь. Они идут в магазин, потому что Перси вдруг понял, что у него кончилось молоко. Он берет еще одну пачку краски, и дама за прилавком смеется над ним. – Он тщеславен! – сообщает она Оливеру, как будто это их личная шутка. – Он все время покупает краску. Перси слабо улыбается, и женщина протягивает ему сдачу. – Ты слишком молод для седых волос, Питер, – говорит она ему. – Да, я знаю. Они уходят. – Питер, – медленно и с легкой неприязнью произносит Оливер, словно перекатывая во рту незрелую клубнику. – Какое ужасное имя. Тебе ни капельки не идет. – И какое тогда у тебя? – Оуэн Райт. – Оуэн, – протягивает Перси. – Вроде ничего. Они возвращаются домой, и Оливер кивает на коробку с краской. – Хочешь помогу? Я уже, можно сказать, эксперт в этом деле. – Наверное. У меня никогда не выходит как следует справиться с затылком. Перси переодевается в старую рубашку, уже испачканную после предыдущих многочисленных покрасок, и садится на край ванны. Оливер рассеянно напевает: «В бой, отважные Коршуны!», втирая краску в волосы Перси, и тот внезапно чувствует проблеск оптимизма. Это лишь отдаленно напоминает школьные дни, когда Оливер весело кричал квиддичные песни, но начало положено. Возможно, Перси упустил не так много, как ему казалось. – Твои волосы и впрямь вьются, – говорит Оливер, слегка дергая за прядь. – Только у меня в семье кудрявые волосы, – отвечает Перси с ноткой гордости, а затем сразу же смущается. Как будто вьющиеся волосы – это достижение. Билл всегда был самым крутым, а Чарли – самым дерзким. Близнецы были самоуверенными и общительными, с бесчисленным количеством друзей. Рон, конечно, был самым храбрым – он бросился помогать Гарри Поттеру выиграть войну, даже не оглядываясь назад, и сам уничтожил один из последних крестражей. Джинни была самой неукротимой, с ярко пылающим внутренним огнем. Перси должен был быть самым умным. Он уставился на потрескавшийся цемент между плитками. – Тебе стоит оставить рыжий цвет, – замечает Оливер. – Очень мило. – Я не могу. – Хоть на чуть-чуть. – Нет. Оливер не давит на него. Он бы продолжил настаивать, думает Перси. До войны. Раньше, раньше. Ему вдруг все это надоело. До войны, после войны. Почему он не может выбрать другое разделение? До окончания Хогвартса. После его десятого дня рождения. До появления Джинни на свет. После впервые увиденного фейерверка. Руки Оливера двигаются с медлительной методичностью, пропуская локоны Перси сквозь пальцы, а затем снова приглаживая их, отчего Перси начинает клонить в сон. К нему уже много лет никто не прикасался, хоть и на Оливере эти ужасные пластиковые перчатки, которые прилагаются к коробке с краской. Когда это было последний раз? Может быть, четырнадцать месяцев назад, когда мать обняла его на прощание. – Они скучают по тебе, – внезапно говорит Оливер, и Перси открывает глаза. – Что? – Твоя семья. Они все скучают по тебе. Перси не отвечает. Еще через пять минут Оливер останавливается. – Готово, – сообщает он, но так и не убирает свои запутавшиеся в волосах Перси руки, пока тот не отвечает, отодвигаясь: – Отлично, – и Оливер их поднимает. Перси хочет, чтобы он снова напевал: «В бой, отважные Коршуны!», но этого не происходит.

***

В следующий раз, когда Оливер приходит, Перси рассказывает ему о палочках. О набитом доверху сундуке, о портключе, и о полях, которые пахнут как свежее утро. Оливер внимательно слушает, а затем протягивает руку, хватая Перси так крепко, что ему кажется, будто его пальцы могут сломаться, один за другим. – Волшебные палочки! – Я не понял тогда, – признается Перси. – Мне сказали, что палочки конфискуются у магических преступников. Но теперь... если информация о Йоркшире верна, то... – Он замолкает. – Палочки должны быть возвращены их законным владельцам. Мертвые заслуживают уважения. И магические ядра… – Их можно отследить до их владельцев! Я не думаю, что ты понимаешь, Перси. Мы можем наконец узнать! Перси не понимает. – Они мертвы. Каждый владелец. Палочки были взяты у мертвых. Прости, – говорит он, не в силах поднять глаза. Но Оливер только крепче сжимает его руку и Перси морщится. – Но мы будем знать. Наконец-то я смогу узнать, мертва ли моя бабушка. Моя тетя, мои кузины, мои друзья. Я смогу оплакать их. Я смогу попрощаться. Ты никогда не знаешь всю ценность прощания, пока не исчезает возможность его сказать. Перси смотрит на него и видит, что Оливер в самом деле ему улыбается. – Мне приказали, – отвечает он, – погрузить сундук в воду, чтобы сердцевины палочек сгнили. Лицо Оливера на мгновение тускнеет, прежде чем до него полностью не доходит смысл услышанного, а затем искажается в ужасе. – Но ты же этого не сделал, – выговаривает он. – Ты сказал, что оказался в поле. – Неподалеку было озеро. Оливер открывает и закрывает рот. Отводит взгляд. – Я подчиняюсь приказам, – говорит Перси. – У меня это отлично выходит. – Все… все в порядке, – бормочет Оливер, все еще пристально глядя на трещину в стене. – Это… – Но иногда, – продолжает Перси. – Я думаю своей головой. Видишь ли, я пытался учиться на своих ошибках. Оливер переводит на него взгляд.

***

Его посещает аврор, чтобы задать несколько вопросов; она едва может сдержать свое волнение и говорит, как они все ему благодарны. Он дает ей координаты. Он ничего не слышит о происходящем, и это расстраивает. Он не может послушать Волшебное радио или прочитать «Ежедневный пророк». Оливер снова исчезает на месяц. Волшебный мир продолжается и без него. Его семья продолжает жить без него. Оливер идет дальше без него. Перси какое-то время съедает беспокойство. Он проводит вечера, расхаживая по дому, разглядывая каждую крошечную трещинку в стене, каждую отметину на кремовом ковре, каждое пятно конденсата на окнах. Как будто он ищет воспоминания, но их там нет. Посуда – подержанная, купленная в благотворительном магазине. Картины на стене – безвкусные акварели, которые уже были там, когда он переехал. Даже одежду, завернутую в пластиковый мешок для мусора, ему дала нетерпеливая ведьма-аврор. Его волосы – не его. Его имя ему не принадлежит. Однажды ночью он вдруг думает, что, возможно, забудет свое имя. Услышит его на улице и не повернет головы. Увидит его на конверте, пожмет плечами и выбросит. Он подходит к зеркалу и смотрит, смотрит, ищет малейший намек на рыжий цвет в своих корнях и веснушки, и проговаривает вслух: «Уизли». Прошло так много времени с тех пор, как он произносил его, но он чувствует облегчение от того, что оно не кажется странным. Так или иначе, забыть его он не сможет, понимает Перси. Потому что Оливер называет его все время, хотя ему и запрещено. – Перси, – говорит он небрежно, – Перси, – и смеется, когда Перси сердито напоминает, что тот должен говорить «Питер». Раздается стук в дверь и Перси бросается к ней, чуть не падая, и широко распахивает. – О, – выдавливает он, – миссис Кэмпбелл. – Я слышу слишком громкую музыку, – подозрительно сообщает она, заглядывая ему через плечо. – Очень надеюсь, что у вас там не вечеринка, мистер Уилер. В правилах, касающихся шума, указано… – Нет, миссис Кэмпбелл. Я думаю, она идет из десятого номера. Она бросает на него еще один взгляд, затем поворачивается и уходит, шаркая ногами по ступенькам. Перси некоторое время стоит, вдыхая влажный ночной воздух, затем закрывает дверь. Восемнадцать месяцев, размышляет он. Он скрывается уже полтора года. Внезапно он чувствует себя измученным, как будто бы смог проспать вечность.

***

Наступает декабрь. Легкая снежная пыль отчаянно пытается удержаться на влажных и ветреных берегах Эйра. Люди украшают гирляндами окна, надевают праздничные шарфы и вешают венки на двери. Это должно навеять хорошие воспоминания, но в канун Рождества он может думать только о Норе, и о том, как все будут там без него, а его мать накроет стол только для пятерых детей. Поэтому он пытается думать о чем-то еще. Он вспоминает Хогвартс: плавающие в коридорах свечи, гирлянды остролиста и запах свежей сосны от притащенной Хагридом огромной рождественской елки в Большом зале. Но довольно скоро он начинает думать о телах, выстроившихся вдоль Большого зала, и о едкой вони проклятий, и о звуке, который издала его мать, когда увидела тело Фреда. Стук в дверь выводит Перси из задумчивости. Опять миссис Кэмпбелл, думает он, резко подавляя поднимающуюся надежду. Но это и впрямь Оливер, раскрасневшийся от холода, с высоко поднятым шарфом вокруг рта и носа, так что все, что Перси может видеть, – это его скулы и темные глаза, сощурившиеся в улыбке. – Видишь! У меня получилось, – весело произносит Оливер, будто в триумфе поднимая руки. – Получилось что? – Навестить. На Рождество. Мерлин, у тебя что, даже елки нет? Даже крошечной? Они продают такие, маленькие, на углу. Достаточно маленькие, чтобы поставить на полку. – Пустая трата денег. Оливер разматывает шарф. – Ох, ладно. Ну разве ты не сгусток праздничной радости? Вот. Перси принимает бутылку огневиски и пытается быть вежливым и нормальным, сердясь на себя, когда в горле появляется комок. Из-за огневиски, кто бы мог подумать, который он едва ли когда-то пил! Но волшебный мир теперь кажется таким далеким, и иногда — под покровом ночи — он все еще тянется к волшебной палочке, которой там нет. Одной только знакомой этикетки на бутылке достаточно, чтобы почувствовать приступ тоски по дому. – Все в порядке? Он поднимает глаза и коротко улыбается. – Совершенно. Я просто слегка затерялся в воспоминаниях, вот и все. – Воспоминаниях о чем? Перси отворачивается. – Хогвартс, – отвечает он, возясь с бутылкой. У него нет подходящих бокалов, только пара поцарапанных стаканов, и это его раздражает. Все должно быть сделано правильно. Он сердито смотрит на стаканы и кладет в них лед. – Как это было раньше. На Рождество. – Квиддичные тренировки всегда были той еще занозой в заднице. Команда никак не затыкалась о том, что приходится тренироваться в снегопад. Чертовы нытики, все они. – Нытики? Если я правильно помню... – О, тот единственный случай… – ...когда ты потребовал, чтобы все тренировались во время снежной бури… – Это была не буря. Просто немного сильного снегопада и ветра… Перси улыбается, разливая напитки. – Волосы Анджелины замерзли. А потом они отломались. Оливер пренебрежительно машет рукой. – Послушай, никто себе ничего не отморозил. – Они угрожали мятежом. – Видишь? Нытики. – Оливер поднимает чашку. Перси все еще улыбается. Он делает глоток своего напитка, и вкус настолько знакомый, что ему приходится снять этикетку с бутылки. – Кстати, как ты это нашел? Тебе запрещено вступать в контакт с магическим сообществом каким-либо образом. Оливер пожимает плечами. – Ой, да брось. Они просто имеют в виду, что ты не должен бродить по Косому переулку, болтая со всеми подряд. – Может быть, для тебя, – бросает Перси немного резко. Оливер смотрит на него, потом кивает. – Ага, – отвечает он. – Я давал показания против егеря, у которого было несколько жестоких друзей, так что они дали мне перерыв на несколько месяцев. – Он делает неопределенный жест вокруг себя. – А вот ты... ты был в самом центре всего этого. Не представляю, сколько улик авроры сумели вытянуть из тебя. Перси молчит в ответ. Оливер впервые заговорил о войне, и Перси почти боится испортить этот момент, как он всегда делает, растаптывая разговор, как его сестра и братья всегда говорили, — закатывая глаза, — своим ханжеством и помпезностью. – Ты знаешь, они ищут владельцев, – внезапно начинает Оливер. – Тех палочек. Они отслеживают их всех до владельцев. Олливандер знает каждую из них, и у него есть записи о том, кому он их продал... это был огромный прорыв. Газеты говорили об этом неделями. – Они нашли твои палочки? Я имею в виду людей, которых ты ищешь. Твоя тетя, и кузены, и бабушка… – Еще нет. Но они все еще продолжают поиски. В этом сундуке их было сотни. – О, – выдает Перси, и Оливер смотрит на него испытующе. – Разве ты не гордишься? Это был ты. Они, конечно, не могли назвать тебя — это была бы просто еще одна мишень на твоей спине, — но это помогает тысячам людей найти покой. – Горжусь? Чем? Тем, что не делал ничего из того, что должен был? Я ведь только этим и занимался, – добавляет Перси, делая быстрый глоток огневиски. – Я ничего не сделал. Оливер молчит. Уже наступила ночь, и Перси встает, чтобы задернуть шторы. Он видит мерцающие огни своих соседей и силуэт рождественской елки. – Люмос, – произносит Оливер, а затем издает раздраженный звук и встает, чтобы щелкнуть выключателем. – У меня даже нет волшебной палочки, а я все еще делаю это. Полгода. Привычки – упрямая вещь, похоже. – Ты привыкнешь, – врет Перси, вспоминая, как у него до сих пор иногда зудит рука. Его тело знает, что чего-то не хватает. Прилив магии, покалывание чар, резкий запах только что сработавшего заклинания. – Как долго? – Уже восемнадцать месяцев, – Перси возвращается к столу. – Министерство хочет, чтобы я подождал, пока расследование не будет завершено, а все коррумпированные чиновники – приговорены. Оливер смотрит на свой пустой стакан. – Почти каждую ночь мне снится Скай, – говорит он ни с того ни с сего. – Те ночи, когда я тайком сбегал с метлой. Когда небо было чистым, как стекло, и я летал так высоко, что мог кружить над горными вершинами и видеть все темные реки и дороги. – Хотел бы я это увидеть, – отзывается Перси. Оливер поднимает глаза, делясь мимолетной улыбкой, пронизанной грустью, затем ставит свой бокал. – Я лучше пойду. Пока поезда еще ходят. Он берет свой шарф и пальто и идет к двери, а Перси пытается придумать причины, по которым Оливер мог бы остаться подольше, но ничего не приходит в голову. Оливер колеблется на пороге, потом говорит: – Знаешь, нет ничего плохого в том, чтобы ничего не делать. – В этом нет и ничего правильного. – У моей бабушки была поговорка. Только что вспомнил о ней. – О? – Иногда, чтобы победить, – произносит Оливер, – нужно отступить. Перси смотрит, как он уходит, исчезая в припорошенной снегом темноте.

***

Наступает канун Нового года. Прошло почти два года после битвы за Хогвартс, и столетие подходит к концу. Это важное время, думает Перси, особенное. Магглы разошлись в полную силу, распевая праздничные песни и размахивая жизнерадостными плакатами. Воздух наполнен нервным возбуждением, хотя, по мнению Перси, для этого нет никаких оснований. Этот новый год ничем не должен отличаться от любого другого. Это просто еще один орбитальный период. Еще один оборот вокруг солнца. Он имеет смысл только потому, что люди присвоили ему его. Оливер сейчас закатил бы глаза, думает Перси, вручил бы ему петарду и потребовал, чтобы он хоть раз просто повеселился. Перси спускается на пирс, где взволнованные магглы собираются, чтобы насладиться фейерверками. Он не безнадежный зануда – он не будет сидеть у себя на кухне и пялиться в стену, пока свистят и хлопают фейерверки, и все вокруг радуются. Он смотрит на фейерверк и даже не вспоминает об этом — «всегда умный, но никогда разумный» — пока не слышит шипящие звуки, длинные свисты, взрывы, всполохи красного, зеленого и золотого, и он замирает на месте, сердце испуганно колотится, и его охватывает такой страх и ужас, что на мгновение он вообще не может пошевелиться. Взрывы красок, люди толкают его — Круцио! — боль, пожирающая его, как пламя, — крики, падающие тела, внезапная тишина. Пора собирать мертвых. Перси засовывает дрожащие руки обратно в карманы. Теперь в небе нет ничего, кроме дыма. Аплодисменты и радостные возгласы перешли в гул голосов и шорох одежды, когда толпа начала расходиться. Перси ждет. Он не хочет проталкиваться сквозь толпу, не хочет чувствовать давление тел. Потом он идет домой, запирает за собой дверь и ложится спать, ожидая, что заплачет. Но он не плачет, лишь смотрит сухими глазами в темноту, пока не приходит сон.

***

Оливер возвращается в феврале в приподнятом настроении. Авроры не засекли никакого интереса к его местонахождению. Скоро они отменят все меры по его защите, хотя и просят пока держаться незаметно. – Я вернусь на Скай, – говорит Оливер, когда они идут в супермаркет. Перси снова нужна краска. Она нужна ему с начала января, но по причинам, которые он категорически отказывается называть, он отложил ее покупку до сих пор. – Ко мне домой. Я снова увижу своих родителей. Моих друзей. – Я рад за тебя, – искренне отвечает Перси. – Я снова смогу колдовать. Смогу летать. Первое, что я сделаю, – возьму свою метлу и отправлюсь в полет. Перси так давно не садился на метлу, что ненадолго впадает в панику. Должно быть, забыл, думает он. Ему придется снова учиться летать. Он говорит об этом Оливеру, легко, как шутку, но он никогда не был хорош в шутках (близнецы всегда закатывали глаза и говорили, что это просто жалко), и Оливер все равно не смеется. – Конечно, ты вспомнишь, – возмущается он и останавливается так внезапно, что Перси налетает на него. – Конечно, ты вспомнишь, Перси. Даже думать не смей, что нет. Его руки расположились у Перси на плечах, и он говорит так убедительно, с той же неумолимостью, которая сделала его таким превосходным квиддичным капитаном, что на мгновение Перси не может не поверить ему. Затем Оливер опускает руки, и бросив краткое: – Идем, – входит в двери супермаркета. Но потом, когда Перси сидит на краю ванны, старательно запоминая, как покрытые краской пальцы расчесывают его волосы, Оливер говорит: – Приезжай на Скай, когда все это закончится и мы сможем полетать. – Хорошо, – отвечает Перси. Этой ночью ему снова снятся горы, озаренные рассветным золотом снежные вершины и олени, скачущие по изумрудным полям, а когда он просыпается, то обнаруживает, что тянется к пустому месту рядом с собой.

***

Оливер приходит на следующей неделе, притащив полный пакет подарков: «Шоколадные лягушки» и «Кислотные шипучки», «Берти Боттс» и «Летучие шипучки». Он даже приносит фляжку тыквенного сока, и они выкладывают все на выцветший стол Перси, как будто они снова двое детей, сидящих в Большом зале. Они вспоминают старые времена, словно те были десятилетия назад, и Оливер делает (довольно хорошую, на самом деле) пародию на Перси, идущего по коридорам и выполняющего обязанности старосты – грудь выпячена от самомнения и самодовольства, и Перси протестует. – Я так себя не вел… – Еще как вел, – улыбается Оливер. – Ну, кто не любит брать на себя немного ответственности? «Он просто хочет чувствовать себя полезным» – мягкий голос матери, защищающий его от раздраженных братьев. Улыбка Перси вдруг исчезает, и он занимает себя перекладыванием карточек от «Шоколадных лягушек», безупречно прямо и ровно. Он задумывается о своем столе, о выпрямленных перьях. О письмах, готовых к отправке. – Что случилось с этим мальчиком, Малфоем? – резко спрашивает Перси, и Оливер выглядит удивленным. – Драко Малфой? – Да, он. – Думаю, под домашним арестом. Общественные работы. Это не понравилось большому количеству людей. Они хотели гораздо более сурового приговора. Перси переполняет возмущение. – Почему? Он был ребенком. Ровесник моего младшего брата Рона. Было бы неправильно отправить его в Азкабан. Оливер пожимает плечами. – Говорят, он использовал Круциатус. Получил Темную Метку. Помогал Волдеморту выслеживать магглорожденных. – Он был ребенком, – повторяет Перси. – А его отец был фанатиком. У него не было ни единого шанса. Оливер с любопытством смотрит на него. – Значит, ты рад, что ему вынесли более мягкий приговор? – Это не мягкий приговор. Это приговор, который он заслужил. Оливер медленно разрывает обертку от конфеты, а затем говорит: – Я не понимаю, как ты можешь простить Пожирателя Смерти, но не себя. Перси поджимает губы в тонкую линию и произносит: – Они так и не нашли палочку твоей бабушки? «Давай не будем говорить о войне. Давай поговорим о чем-то другом. О вещах получше». Оливер смотрит на него, а затем позволяет разорванным оберткам выпасть из его рук, как конфетти. – Еще нет. Но они нашли волшебную палочку моей тети. А также моих кузенов и друзей. – Мне очень жаль. Оливер встает и начинает шагать по кухне. «Через минуту он скажет, что уходит», – думает Перси. Он всегда становится таким беспокойным, как сейчас. Не любит стоять на месте. – Помнишь Колина Криви? – Да. В некотором роде. – Я отнес его в Большой зал. После. Он был легким, как перышко. Как будто смерть сделала его еще меньше. Перси молчит. – Я все думаю, – говорит Оливер. – Продолжаю гадать. Если бы все было по-другому. Если бы я прибыл на битву раньше или сражался как-то сильнее. Большую часть войны я прятался у родителей. Моя мать – полукровка, и мы все были в ужасе. До нас доходили слухи о егерях, бродящих по городам. Видели, как наши магглорожденные друзья и соседи уезжают в Лондон, чтобы пройти регистрацию, и никогда не возвращаются. – Оливер продолжает ходить туда-сюда: к маленькому кухонному окну, выходящему на серый от дождя тротуар, а затем снова к столу. – Иногда я передавал информацию Ордену. Хотя, оглядываясь назад, это не очень-то большое достижение. – Но ты пришел на битву, – замечает Перси. – Когда ты услышал зов, ты пришел. Оливер пожимает плечами. – Этого всё ещё недостаточно. Перси недоверчиво уставился на него, но Оливер этого не видит. Он снова смотрит в окно, на капли дождя, бегущие по стеклу. – Такой маленький, – бормочет себе под нос Оливер. – Его тело было таким маленьким. Перси опускает взгляд на стол. Он помнит, что видел тело Колина в Большом зале. Люди были в ужасе. «Почему он вообще здесь? Он же ребенок. Его здесь не должно было быть», – шептали они. Впрочем, Перси догадывается. Он просто хотел чувствовать себя полезным.

***

Оливер уходит. Перси беспомощно топчется в дверях, отчаянно желая попросить Оливера остаться, но не в силах произнести ни слова. Он наблюдает, как Оливер исчезает под дождем, и только собирается зайти внутрь, когда замечает, что миссис Кэмпбелл открывает свою собственную дверь, вероятно, чтобы прочитать ему очередную лекцию о единственном сорняке, пробивающемся сквозь бетон у его крыльца. Он наводит порядок: собирает разорванные обертки и отправляет их в мусорное ведро, ополаскивает стаканы и вытирает стол. «Пока все не кончится, – думает он. – Пока Оливер не исчезнет совсем». Он смотрит на блестящий стол. На кухонные столешницы. Кремовые стены. Снаружи льет дождь. Вдалеке раздается автомобильный гудок. Перси мечтает о доме. Запах древесного дыма и тушеного мяса на кухонном огне. Мать моет картошку. Его отец насвистывает под Волшебное радио. Его братья, его сестра. Племянницу Перси никогда не видел. Он сидит одиноко за столом, положив руки на пятнистую поверхность, а дождь все льет и не прекращается.