Заветные сердца.

Сукуну часто поражало, сколько разговоров приносил ветер, залетая в воронье гнездо и оседая прямо в его ушах. Словно невидимые, но прочные нити, они тянулись со всех сторон: обрывки жалоб, приправленных солью и скукой, сплетни о капитане, перешёптывания о еде и, конечно же, о нём самом. Опасения кружили вокруг, точно морские птицы на невидимых крыльях: сможет ли бывший король морей сдержаться, безопасно ли вообще держать его на борту, и уж совсем нелепые домыслы, будто он промыл мозги его дражайшему Юджи. Чушь, полнейшая чушь. Сегодня Сукуна вновь сидел наверху, в одиночестве, кутаясь в порывы солёного бриза. Его обязанностью был дозор. Он презрительно фыркал про себя — дозор. Как же это было ниже его достоинства, но выбирать не приходилось: если он хотел иметь возможность видеть Юджи, оставаться рядом с ним, слышать его смех и чувствовать тепло, ему приходилось выполнять эту простую, почти унизительную работу. К тому же это давало тому ужасному старпому передышку, чтобы «наслаждаться обществом своего капитана». Сукуна внутренне содрогался, стоило лишь вспомнить влажные, липкие звуки, доносившиеся до него из трюма во время их утех. Низменные извращенцы, эти двое. Ветер трепал его волосы земляничного цвета, бросая пряди на лицо, когда знакомые голоса вновь поплыли по воздуху и достигли его слуха. Сукуна весь обратился во внимание; каждый мускул напрягся, а пальцы стиснули холодный металл ограждения. — Юджи, мы скоро причалим в портовом городе, — донёсся голос Фушигуро, чёткий, но с той особой мягкостью, что адресована только одному человеку. — Это мой родной остров, и там есть особое место, которое я хочу тебе показать. — А у нас будет время? — усмехнулся Юджи, и эта простая, открытая мелодия наполнила сердце Сукуны таким щемящим смыслом, что он на миг забыл, как дышать. — Конечно, будет! — заверил Фушигуро, и в его голосе послышалась улыбка. — Мы встанем в доке на несколько дней! Сукуна сверлил взглядом чёрные как смоль волосы этого проклятого парня, сжимая побелевшие пальцы на краю бочки. Дерево было шершавым, впивалось занозами, но он не замечал. Что, чёрт возьми, он задумал сделать с Юджи? Мысли, липкие и ядовитые, терзали разум Сукуны все последующие дни, не давая покоя ни на минуту. Он представлял десятки сценариев, один гаже другого, и каждый раз едва сдерживался, чтобы не броситься на поиски немедленно. Тягучая, чёрная ревность разъедала изнутри, точно кислота. Наконец «Бесконечность» достигла портового города. Воздух здесь был густым и пряным, смешанным из запахов рыбы, водорослей, нагретого солнцем камня и экзотических специй. Все сошли на берег; одни заселились в гостиницы, где пахло сушёными травами и старым деревом, другие нашли радость в тавернах, начинавших открываться с приходом сумерек, откуда доносились пьяные выкрики и звон кружек. Солнце клонилось к закату, отбрасывая огненно-золотое сияние на бескрайние склоны холмов; каждый лист в густом лесу искрился в угасающем свете, пока сумерки не начали поглощать небо, окрашивая его в глубокий, бархатистый фиолетовый. Сукуна, с другой стороны, следовал на расстоянии. Он двигался как тень, бесшумно ступая по мягкой, пружинящей траве, весь обратившись в зрение и слух. Его алые глаза, горящие во тьме, были прикованы к Фушигуро, мышцы напряжены до предела в ожидании любого неверного движения. Ветви кустарников цеплялись за его плащ, но он отводил их с бесшумной, звериной грацией. Он оставался скрытым от обоих, задерживая дыхание, когда ветер доносил до него обрывки их спокойной, непринуждённой беседы. Солнечный свет полностью померк, и остров наполнили тьма и звёздный свет. В городе внизу зажгли уличные фонари, и тёплое золотистое сияние исходило от маленьких домиков, словно пригоршни рассыпанных светлячков. Юджи и Фушигуро поднимались по склону самого высокого холма, и воздух здесь становился всё более пряным и влажным — пахло прелой листвой, мхом, землёй и каким-то незнакомым, дурманяще-сладким ароматом, который щекотал ноздри и обещал чудо. Наконец они приблизились к огромному дереву на вершине; его могучие, узловатые ветви простирались к небу, а прекрасные цветы распускались в лунном свете, источая мягкое голубое сияние. Они светились, как застывшие слезы небес, и мерцали ничуть не меньше, чем звёзды над головой. — Что это за место? — выдохнул Юджи, поражённый неземной красотой, открывшейся взору. Отсюда можно было видеть весь остров, и звёздный свет дрожал на далёких волнах, а воздух был наполнен невесомыми, светящимися лепестками, кружащимися в медленном танце. — В моём городе есть легенда об этом дереве, оно единственное в своём роде, — начал Фушигуро, поворачиваясь к Юджи. На его щеках горел густой румянец, заметный даже в призрачном голубом сиянии. — Говорят, если признаться своей возлюбленной под этим деревом и если вам действительно суждено быть вместе, лунные цветы сменят свой цвет на цвет рассвета. — Это очень классная история! — улыбнулся Юджи, до очарования невинный, глядя на Фушигуро широко распахнутыми глазами, в которых отражались светящиеся соцветия. — Было бы здорово, если бы это было правдой! Представь себе: так легко узнать, суждено ли вам быть вместе. — Юджи, — мягко произнёс Фушигуро, и его голос дрогнул, выдавая волнение. Его руки нежно, почти благоговейно легли на плечи Итадори, а лицо медленно приблизилось, почти касаясь кончика носа. Дыхание их смешалось, тёплое и частое. — Я рассказываю тебе это, потому что я люблю тебя. Сукуна застыл. Кровь в его жилах обратилась в лёд, а сердце остановилось на одном мучительном, бесконечно долгом ударе. Он наблюдал, подоспев как раз в тот миг, когда Фушигуро наклонился, и его губы мягко, почти невесомо прижались к губам Юджи в нежном, полном трепета поцелуе. Мир перед глазами пошатнулся, закружился, сердце оборвалось и рухнуло куда-то в холодную бездну. Глаза Сукуны наполнились горькими, обжигающими слезами; перед взором всё поплыло красным от ярости, и первобытный, нечеловеческий крик, полный боли и бешенства, вырвался из его груди. Он бросился вперёд, сбивая Фушигуро с ног, и оба покатились в мягкую, влажную от ночной росы траву, которая пахла свежестью и жизнью, так не вязавшейся с происходящим. Кулак Сукуны обрушился раз, другой, третий — глухие, тошнотворные удары раз за разом врезались в лицо Фушигуро. Хруст ломающегося носа прогремел подобно грому в звенящей тишине ночи; горячая, липкая кровь хлынула из ноздрей, заливая костяшки пальцев. Синяки, багровые и чёрные, распускались под каждым повторным ударом, а Сукуна всё рыдал, захлёбываясь слезами, в голубом сиянии цветов, не в силах остановиться. Слёзы смешивались с чужой кровью, капали на траву, и плечи его тряслись от сдавленных, животных всхлипов, пока он сидел верхом на Фушигуро, избивая его до потери сознания, до полной неподвижности. — СУКУНА! — закричал Итадори, бросаясь к нему и оттаскивая рыдающего пирата за плечи, вцепившись в его рубаху. — Какого чёрта?! С какой стати ты сделал что-то подобное?! Сердце Сукуны рухнуло в ледяную пустоту, когда Юджи бросился к Фушигуро, пытаясь приподнять его окровавленную голову и заглянуть в заплывающие глаза, и сверлил самого Сукуну взглядом, полным неподдельного ужаса и гнева. Алые глаза, полные слёз, медленно опустились на собственные окровавленные кулаки, всё ещё дрожавшие от пережитой ярости. Леденящий, парализующий страх просочился в самую душу, когда он в полной мере осознал, что натворил. — П-прости, — прошептал он, горько, надрывно рыдая; голос его сорвался в хриплый, полный отчаяния шёпот. — Прости, прости, прости… — Может, хватит уже извиняться и ты скажешь, какого чёрта ты избил моего друга до потери сознания?! — закричал Юджи, и каждое слово, каждый звук его голоса отдавались острой, невыносимой болью в самом сердце Сукуны. — Я-я просто. Я... — он запинался, захлёбываясь рыданиями и стыдом. Сукуна знал, что тому, что он сделал, нет и не может быть оправдания, и что Юджи, скорее всего, возненавидит его навсегда, каким бы ни был ответ. — Я люблю тебя, и... я просто хотел защитить тебя, — выговорил он наконец сломленно, сквозь сдавленные рыдания, с трудом поднимаясь на ноги. Ноги не слушались, его шатало, перед глазами плыли цветные пятна. — Но тебе не обязательно видеть меня снова. Я сожалею о том, что сделал. С этими последними, словно вырванными из груди словами, Сукуна развернулся и побежал прочь, в лес, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, оставляя на щеках тонкие, кровоточащие царапины, но он не чувствовал боли. Внутри всё онемело. Он не оглядывался, даже когда услышал слабый, далёкий зов своего имени, разносимый ночным ветром. А позади, над вершиной холма, голубой свет начал медленно, волшебно меняться: холодное, призрачное сияние уступало место мягким, трепетным розовым и тёплым золотисто-оранжевым тонам, словно сам рассвет рождался в этот самый миг под кроной дерева. Цветы на ветвях вспыхнули ярче, чем когда-либо прежде, наполняя воздух невыносимо нежным, сладким ароматом, и звёзды над ними, казалось, засияли ярче, благословляюще и печально.