Заветные сердца.

Зелёные глаза Фушигуро наполнились жгучими, невыносимо горькими слезами, когда он, превозмогая пульсирующую боль во всём теле, заставил себя взглянуть вверх. Над головой, меж ветвей древнего дерева, разливалось слабое, трепетное розовое свечение — нежное, как первые лучи весеннего рассвета. Мягкий свет струился по полупрозрачным лепесткам, заставляя их сиять изнутри, и в этот миг всё внутри Фушигуро оборвалось, осыпалось пеплом. Он понял — понял с кристальной, безжалостной ясностью: не ему суждено быть с Юджи. Признание Сукуны — пусть и выкрикнутое в слепой, животной ярости, пусть и рождённое ревностью, — оказалось тем самым, что пробудило древнюю магию дерева. Фушигуро осознал, что даже если Юджи никогда не достанется и самому Сукуне, ему, Мегуми, он теперь не достанется точно. Эта мысль была острее ножа. Карие глаза встретились с зелёными, когда Юджи склонился над раненым другом; его брови были сведены к переносице, а в глубине зрачков плескалась тревога, смешанная с болью. Он морщился, разглядывая разбитое, стремительно опухающее лицо, превращающееся в одну сплошную багрово-фиолетовую маску. Ночной воздух, густо пропитанный сладким, пьянящим ароматом цветов, смешивался с тяжёлым металлическим запахом крови, оседавшим на языке. — Фушигуро? Т-ты в порядке? — встревоженно спросил Юджи, подхватывая его под мышки; он ощутил, как напряжены и дрожат мышцы друга. С натугой он помог ему подняться на нетвёрдых, подкашивающихся ногах. — Я буду в порядке, — простонал Фушигуро, и каждый звук отдавался в черепе вспышкой боли; голова раскалывалась так, будто в виски разом вонзились сотни раскалённых игл. Он снова посмотрел на светящиеся лепестки, не в силах отвести от них взгляда, полного тоски. — Значит, Сукуна был тем самым, да? Всё это время... А я просто... глупец. — Прости, Фушигуро, — мягко произнёс Юджи; в его голосе слышалась неподдельная, обжигающая горечь, и он сам едва не плакал. — Ты для меня очень дорогой друг, но Сукуна... Я... я тоже его люблю. Я знаю, он причинил тебе боль, знаю, что это ужасно, но он просто испугался. Я поговорю с ним, обещаю. Я заставлю его понять. — Испугался? Нет, — зло фыркнул Фушигуро, сплёвывая солоноватую, вязкую кровь с разбитой губы. Плевок оставил на траве тёмное пятно. — Этот человек безумен и зол. Надеюсь, он найдёт край скалы и свалится с неё. Слова вырвались резче, грубее, чем он хотел, — но Фушигуро не мог и не хотел их забирать. Он знал, что должен быть счастлив за Итадори, нашедшего свою вторую половинку, однако внутри, под рёбрами, ворочалась лишь чёрная, удушливая обида, смешанная с едкой, разъедающей ревностью. Он знал, насколько опасен бывший пиратский капитан; знал, что такие, как Сукуна, не меняются и несут с собой только разрушение. Ничего хорошего от его присутствия рядом с Юджи не выйдет. — Ты не видел его таким, каким вижу его я. Он спас мне жизнь, Фушигуро, — твёрдо заговорил Итадори; ладони его сжались в кулаки, и голос зазвенел от сдерживаемой силы. — Я знаю, то, что он сделал с тобой, было неправильно, ужасно, жестоко, но это не значит, что он плохой человек! Он просто... он не умеет по-другому. Его никто никогда не учил. — Я расскажу капитану обо всём, и он не успокоится, пока Сукуна не умрёт, — прорычал Фушигуро, чувствуя, как пульсирует болью каждая разбитая мышца лица. — Прости, Юджи, но это для твоего же блага. Он чудовище. — Чёрта с два! — выкрикнул Юджи; глаза его полыхнули гневом, ярким и чистым, и в голосе зазвенела сталь. — Сукуна не плохой человек! Он просто иногда делает ужасный, жестокий выбор! Он извинился! Ты слышал? Он знал, что поступил неправильно, и сразу признал это! Чудовище на такое не способно! — Это всё равно не отменяет того, что он это сделал! — огрызнулся Фушигуро, резко отворачиваясь. Холодный, пронизывающий ветер трепал его чёрные волосы, когда он решительно зашагал вниз по склону, прочь от сияющего дерева, прочь от его голубых, розовых, предательских цветов. — Иди и найди его сам, мне плевать! — Отлично! Тогда я так и сделаю! — эхом разнеслось позади, и звук быстрых, удаляющихся шагов Юджи растворился в шелесте листвы.

***

Багряные, опухшие от слёз глаза смотрели вниз, на разбивающиеся далеко внизу волны. Зазубренные скалы торчали, словно голодные, искривлённые зубы хищника, из тёмных, кружащих воду воронок, и белая пена вскипала на их остриях. Сукуна с трудом понимал, как долго бежал, чтобы достичь этого утёса; лёгкие горели огнём, а ноги подкашивались, словно налитые свинцом. Но всё это ощущалось где-то на самом краю сознания, потому что внутри царило лишь глухое, всепоглощающее оцепенение — такое глубокое, что он едва чувствовал собственное тело. Солёные дорожки слёз стягивали кожу на щеках, пока он смотрел в туманную, клубящуюся бездну. После того, что он сделал, Юджи, вероятно, больше никогда не посмотрит на него по-прежнему. Никогда не улыбнётся ему так, как улыбался там, в шлюпке, на волосок от смерти. Никогда не полюбит его после того, как он превратился в ослеплённого, потерявшего рассудок зверя. Сукуна умел только убивать, только сражаться, только разрушать. Именно это помогло ему так далеко продвинуться в жизни и завоевать свой титул, свою корону. Но стоило ли оно того? Стоило ли потерять единственное, что заставляло его омертвевшее, ледяное сердце биться, — ради того, чтобы его снова и снова, из поколения в поколение, только боялись? Он поморщился, и перед глазами снова встал тот самый взгляд, которым одарил его Юджи: проблеск потрясения и ужаса, когда он смотрел на испачканные чужой кровью руки Сукуны. Руки, которые ещё утром нежно обнимали его за плечи. Сукуна чувствовал себя чудовищем. Хуже, чем чудовищем. Чем-то, что невозможно любить. Туман поднимался с моря, пропитывая воздух своей влажной, соляной горечью; он оседал каплями на волосах, на ресницах, на дрожащих губах. Сукуна продолжал смотреть вниз, и мысли становились всё тише и холоднее, словно их затягивало той же серой пеленой. Он мог бы покончить с этим кошмаром одним движением. Один короткий шаг — и он рухнет в пустоту; ветер в последний раз пронесётся сквозь его земляничные волосы, а потом — тишина. Вечная, спокойная тишина. Миру больше не придётся его бояться. Он перестанет быть кошмаром, станет не более чем легендой, которой пугают непослушных детей, фантомом, вечно преследующим океаны. Это было бы так легко. Так правильно. Это было бы во благо всему миру — и, самое главное, во благо Юджи. Время, казалось, замедлилось, став вязким, как горячая смола. Сукуна поднял ногу, медленно вынося её вперёд, за край; влажная от росы трава цеплялась за голенище сапога, несколько мелких камешков сорвались и бесшумно исчезли в клубящейся серой мгле, поглощённые морем. Ему почти не нужно было думать, когда тело двинулось дальше, подчиняясь лишь силе тяжести; тяжесть его ощущалась невыносимой, шум океана заполнил уши гулом, похожим на погребальный звон, и он закрыл глаза, ожидая холодных объятий волн и пустоты. Но этого не произошло. Вместо этого сильные, отчаянные руки мёртвой хваткой сомкнулись на его лодыжках. Резкий, мощный рывок — и Сукуна опрокинулся назад, потеряв равновесие. Он тяжело рухнул спиной на что-то мягкое и живое, вышибившее из лёгких весь воздух, до последней капли. Запах влажной земли, свежей травы и чего-то родного ударил в нос, возвращая к реальности. Когда веки медленно, с трудом поднялись, взгляд встретился с холодным, безмятежным сиянием полной луны; звёзды ярко и равнодушно мерцали в бездонных небесах. Сукуна сделал дрожащий, судорожный вдох, чувствуя, как спаситель выкарабкивается из-под его веса, и горло перехватило новым, нестерпимо горячим спазмом. Грудь его вздымалась и опадала, как после долгого бега; мягкая трава щекотала затылок, прохладная и влажная от росы. — Почему? — вырвалось сквозь рыдания, хриплое, сдавленное; голос сорвался в шёпот. — Почему ты вообще старался? Меня не стоит спасать. Мне лучше быть мёртвым. — Ну, во-первых, я не согласен, — раздался знакомый, до боли родной голос, и над ним показалась растрёпанная копна розовых волос, освещённая лунным серебром. — А во-вторых, теперь мы квиты. — Юджи... — всхлипнул Сукуна; новые слёзы, горячие и беззвучные, потекли из глаз, когда его сокровище помогло ему сесть. Пальцы Юджи крепко держали его за плечи, не давая упасть. Он дрожал всем телом, не в силах поверить в происходящее. — Я думал, ты ненавидишь меня... после того, что я сделал. Ты должен ненавидеть меня. — Да, то, что ты сделал, было неправильно, — тихо согласился Юджи, и его мозолистые, но удивительно нежные ладони накрыли покрытые запёкшейся, бурой кровью руки Сукуны. От этого простого прикосновения по жилам пробежало щемящее, живительное тепло. — Но ты же извинился, разве нет? Ты знаешь секрет того дерева, Сукуна? Сукуна лишь слегка покачал головой, не в силах вымолвить ни слова; горло сжимал спазм. — Оно меняет цвет, — начал Юджи, и в его голосе звучала бесконечная, всепрощающая нежность. Он бережно вложил в раскрытые, дрожащие ладони Сукуны светящийся розовый цветок — один из тех, что упал с дерева, — и мягко улыбнулся, когда прозрачные капли, словно утренняя роса, упали с глаз Сукуны на нежные лепестки. Аромат от цветка исходил тонкий, чуть пряный, обволакивающий, обещающий новое начало. — Только тогда, когда признание разделено между родственными душами. Когда оба любят. Сукуна поднял взгляд от цветка, и внутри у него всё перевернулось, сжалось до сладкой боли: в карих глазах Юджи не было ни злобы, ни страха, ни презрения — лишь та самая глубокая, бесконечная доброта, что всегда согревала его очерствевшее, израненное сердце. — Сукуна, Фушигуро — просто друг, — мягко объяснил Юджи, подаваясь вперёд, и его лицо оказалось совсем близко, так что Сукуна ощутил тепло его дыхания на своей коже. — Но полюбил я именно тебя. Я знал, что люблю тебя с тех самых пор, как мы оказались брошены в открытом море, и с каждым днём это чувство становилось только сильнее. Сукуна не мог вымолвить ни единого слова. Весь мир сузился до одной точки. Мягкие, тёплые губы прижались к его собственным — сначала осторожно, почти невесомо, — и реальность перестала существовать. Ладони Юджи обвили его шею, притягивая ближе, углубляя поцелуй, и Сукуна окончательно растаял в этом невыносимо сладком, обжигающем тепле. Губы Юджи были мягкими, чуть солоноватыми от чужих слёз и пахли морем, ветром и тем самым едва уловимым цветочным ароматом. Слёзы всё ещё текли по щекам Сукуны, но теперь они были другими — не горькими, не жгучими, а очищающими, тёплыми, когда его веки затрепетали и наконец закрылись, отпуская остатки боли. Он ответил на поцелуй, сначала робко, а затем с той же отчаянной, безграничной нежностью, на какую только был способен. Возможно, всё-таки жизнь стоила того, чтобы жить. Впервые за долгие, тёмные, бесконечные годы.