Тень Горбатой Горы

      Канада осенью особенно прекрасна. Уединенные горные вершины, темные вверху, словно бы утомлялись и таяли книзу, фиолетовый цвет камней становился дымчато-сиреневым, а черно-зеленые сосны подбивали их непрозрачной каймой. А кое-где полыхали на закатном солнце багряные и солнечно-желтые клены, насквозь просвеченные последними дымными лучами.       Холодный воздух был сладостен настолько, что его можно было пить. И вечные небеса, такой синевы, что она казалась нереальной, были увешаны картинными облаками, словно отлитыми из алебастра.       Дом, который снял Джейк, находился в горах в районе Порт Харди. Небольшой деревянный излюбленный приют сноубордистов зимой. Сейчас, ранней осенью, тут не было ни души. Сам дом совершенно не выбивался из своего окружения. Конечно, там не было электричества, только дизельный движок, но все-таки это был полноценный коттедж с гостиной, кухней и сауной на первом этаже, а на втором располагались две спальни и даже кабинет.       Джейк приехал на день раньше и с нетерпением ожидал Хита. Вечер натекал прозрачной, янтарно-черной смолой, в камине бушевал огонь, и нетерпение Джейка все нарастало. Неостановимая внутренняя дрожь сотрясала сильное тело, он расхаживал по дому, брал и бросал книги, не в силах усидеть на месте. Стоя у большого панорамного окна, вглядывался туда, откуда должен был появиться Хит и сосал виски.       К его приезду Джейк был уже так хорош, что Хит, вошедший в дом, только головой покрутил в веселом недоумении, увидев друга, рванувшегося ему навстречу и проложившего весьма длинный и извилистый маршрут по довольно-таки маленькому холлу.       — Эй, я тут! Не выйди в окно, малыш, на улице темно и страшно, я могу тебя там не найти!       — Хит! Ты чего так долго! Я уж-ж-же все выпил, пока тебя эж… эждал!       С этими словами Джейк наконец-то достиг желанного берега и обхватил руками долгожданного друга. Хит уткнулся лицом в его волосы, вдыхая полной грудью знакомый, родной запах лосьона после бритья, кожи, сигарет, перешибаемый ядреным запахом виски. Касаясь губами виска Джейка, Хит испытывал такую освобожденность, такую чистую радость и такое пронзительное, завершенное счастье, что даже испугался. Словно жизнь его подошла к какому-то окончательному рубежу и дальше будет только падение. Бесконечное и короткое, как обморок.       Джейк, сбиваясь и торопясь, говорил о том, как чертовски соскучился, как любит и как хочет, чтобы Хиту понравился этот скромный домишко.       — Да он мне уже нравится. Ведь ты здесь. А я вообще-то с тобой везде себя неплохо чувствую, знаешь ли. Да и неприхотлив, не во дворце вырос, как некоторые голливудские принцы. Давай, веди меня в кухню, жрать хочу и пить. Глянь, вот это ты надрался! Давай-давай, топай, щас я тебе кофе сварю, а то что же, перся черт знает куда, чтобы на твою пьяную рожу смотреть!       Смеясь, Хит поволок Джейка на кухню, где, не особенно церемонясь, сунул головой под холодную воду, а потом вытер большим оранжевым полотенцем. Джейк не сопротивлялся, с наслаждением отдаваясь заботам друга. Потом был долгий вечер, полный разговорами, неспешной выпивкой, яростным пламенем камина, темно-фиолетовым небом, глядящим в окно и непереносимым, невыразимым счастьем оттого, что рядом самый дорогой человек на всем этом гребаном свете. И так будет всегда. По крайней мере, еще пять дней.       Потом в воспоминаниях обоих эти бесконечные и невесомые пять дней слились в один сияющий кристалл драгоценного и нереального счастья. Они были словно заключены в кокон, находились в области слепящего света, отъединившего и защитившего их от всего мира. Ни разу за все это время им не захотелось вернуться, ни разу не захотелось позвонить и услышать голоса своих родных и близких. Они целыми днями бродили по горам, смеялись и болтали, вечерами сидели у огня или валялись на кровати, читая, слушая музыку, снова разговаривая обо всем и ни о чем или просто молчали. Пили и курили, постоянно испытывая желание быть рядом, быть еще ближе, чем это вообще возможно. Засыпали и посыпались рядом и объятия их были невесомы, нежны и неистово страстны, подобны несокрушимым цепям — добровольные вериги взаимной, бессмертной, земной любви. Их не утомляло общество друг друга, как не утомляет биение собственного сердца. И только бесконечный лёт времени холодил душу, напоминая, что удержать нельзя ничего.       Джейк постоянно смотрел на Хита, не отрывая глаз от его единственного лица. Иногда Хит даже прикрывал ладонью синие глаза друга, потому что сердце не могло выдержать этого невыносимого взгляда. Хит даже не подозревал, что его можно так любить. Как не подозревал, как может любить сам.       Они больше не говорили о любви, это было не нужно. Их любовь была воздухом гор, которым оба дышали, была солнцем, согревающим навсегда уже не одинокие души, была временем, которое простреливало навылет, унося секунды, часы и дни их невозможного счастья.       Накануне отъезда оба сидели перед камином в ставшим родным доме и молча смотрели в огонь, потягивая виски и передавая друг другу косяк.       Джейк первым нарушил молчание:       — Ты думал о том, что делать дальше? В смысле, что нам с тобой делать?       — Я только об этом и думаю. И я не знаю, Джейк. У меня нет предложений. Я просто хочу быть с тобой. Но вот как, об этом меня не спрашивай.       — Послушай, может быть плюнуть на все и объявить на весь свет о…       — … о том, что посреди карьеры и полного здоровья Хит Леджер и Джейк Джилленхол осознали себя педиками и поедут в Швецию, чтобы обвенчаться? Спешите все, на свадьбе двух ковбоев из Горбатой Горы сто тысяч приглашенных! Торт в виде радужного флага весит пятьдесят кэгэ! Все гомики мира рыдают от умиления и благословляют актеров!       — А ты научился хохмить, гляди-ка, не прошло и двух лет! Сволочь ты, Хит! Что ты мне душу рвешь! Что я еще могу тебе предложить? Я готов даже на это, а ты издеваешься!       Джейк рывком поднялся из глубокого деревянного кресла и стал нервно ходить по комнате, зло пиная приготовленные к отъезду рюкзаки. Хит молчал и когда Джейк наконец взглянул на него, то с болью и раскаянием увидел слезы в темных, любимых глазах. Он подошел к сидящему неподвижно другу и, склонившись, прижал его голову к своей груди, зарылся губами в мягкие, непослушные волосы:       — Прости, прости… Я понимаю, я все понимаю. Но я в отчаянии оттого, что завтра мы уедем и… И что дальше? Как, как мне жить без тебя, Хит?!       Хит высвободился из объятий друга, потянул его за рубаху и Джейк опустился рядом на деревянный теплый пол. Глядя в его глаза, словно всегда подведенные гримером, Хит начал говорить негромко и печально.       Он говорил о том, что они попались в двойные сети, что они добровольные заложники своих образов и своей жизни, своего дела и своих принципов, говорил о том, что не может предать Мишель и Матильду, потому что виноват перед ними больше, чем перед кем бы то ни было.       — Я ведь знал, черт возьми, отлично знал, что полюбил тебя еще на съемках, Джейк. И тупо спасался от тебя и от себя. Я использовал Мишель, понимаешь? Она ни черта не виновата. А тем более не виновата Матильда. Я сделаю теперь все, чтобы они обе не чувствовали себя несчастными. Потому что я предал их, хоть и не предавал. Ты понимаешь меня?       Я не знаю, почему Богу было угодно, чтобы мы повторили судьбу своих персонажей. Ты же понимаешь, Джейк, мы попались в ту же ловушку, это даже смешно. Так не бывает. Но вот видишь – есть. Никогда и никто, ни один человек не поймет и не поверит, что мы не гомики, а просто любим друг друга! Понимаешь ты это? Потому что я точно знаю про себя: или ты, или бабы. Но все это касается только нас с тобой и я никому и ничего не хочу объяснять и доказывать! А придется, если мы перестанем скрывать наши отношения, и ты знаешь это лучше меня. И поэтому мы будем терпеть столько, сколько сможем.       Ты говорил, что согласишься с любым моим решением? Так вот, я решил. Попытаемся остаться только друзьями. Попытаемся пережить нашу тоску. Попробуем, Джейк! Помоги мне, друг! Не оставляй меня!       С этими словами Хит неистово целовал любимое лицо, нежные губы с вечно приподнятыми уголками, от вида которых у него всегда сосало под ложечкой, огромные глаза с пушистыми ресницами, щеки, поросшие рыжеватой щетиной. Джейк отвечал ему, гладя и сжимая плечи друга, запуская пальцы в волосы на затылке, притягивая к себе, сплетая души и тела в неутолимом порыве.       А в бездонном агатовом небе светила единственная, алмазно-синяя звезда, с холодным равнодушием заглядывая в окно дома, где двое отчаянно любящих людей прощались навсегда.