Тень Горбатой Горы

      Незаметно минула осень, прошли Рождество и Новый год. Бесснежный, ветреный январь Нью-Йорка воцарился на улицах, хватал прохожих за носы и щеки, придавая им праздничный брусничный оттенок. За два месяца, прошедшие после возвращения Джейка, они с Хитом встречались в своем доме раза два в неделю, наслаждаясь обществом друг друга и ничего не загадывая наперед.       Но работа не давала Хиту роздыха, и он словно сам пришпоривал себя, стремясь вырваться из ситуации, которая убивала своей двойственностью. Он не хотел бесконечно прятаться, не хотел делить Джейка ни с какими другими людьми, не хотел потерять его, как потерял дочь. Он все чаще задумывался о том давнем предложении друга. Джейк постоянно спрашивал его, о чем он думает, но Хит отмалчивался.       Он думал о том, что загнал себя в очередной лабиринт. Он хотел быть с другом, но не желал постоянно прятаться. И в тоже время понимал, что не хочет выставлять на всеобщее обозрение их отношения и чувства, не хочет, нет, просто не способен стать объектом истерии желтой прессы да и всего мира! Нет, только не это! Господи, он опять запутался! Ну что, что ему делать с собой, со своей проклятой натурой, со своей болезненной честностью, со своим неумением идти на компромиссы?!       Мучаясь от всего этого, от разлуки с дочерью, от невозможности реализовать свой талант так, как ему бы хотелось, мучаясь от невозможности отказаться от Джейка и невозможности быть с ним открыто, Хит снова начал пить таблетки. Он скрывал это от друга, в надежде, что волшебные капсулы помогут, как обещали доктора, найти выход из заколдованного лабиринта.       Джейк наблюдал за метаниями друга и, страдая с ним и за него, пытался придумать, как выйти из этого положения. О том, чтобы расстаться с Хитом, не было и речи, Джейк знал, что никогда не сможет больше отпустить его. В те страшные месяцы одиночества, когда все силы уходили только на обуздание грызущей тоски и боли, он отчетливо понял, что без Хита его жизнь пуста. Но он был хорошо натренирован скрывать боль, тоску, печаль, скрывать свое истинное лицо. Он был таким хорошим актером в жизни, что даже самые близкие люди ничего не подозревали. В конце концов Джейк решил, что во время перерыва в съемках его и Хита, он увезет друга куда-нибудь отдохнуть. Куда-нибудь, где они снова смогут побыть вместе, без этой вечной оглядки по сторонам. А там он опять попробует уговорить Хита встречаться открыто. Джейк не мог ничего больше придумать, он понимал, чего боится Хит, он и сам боялся этого не меньше. Но ради того, что связало их навсегда нерасторжимыми узами, ради того единственного человека, который наполнил его жизнь смыслом и любовью, он был готов и не на такое.       Друзья не виделись уже почти три недели. Работа и у того и у другого была в самом разгаре, Джейк снимался далеко от Нью-Йорка. Они перезванивались, говорили обо всем, как всегда чувствуя себя счастливыми только оттого, что слышали голоса друг друга. Хит говорил о том, как скучает по нему и по Матильде, как было бы хорошо взять ее с собой и уехать куда-нибудь втроем.       — Хит, я тут надумал съездить отдохнуть, скоро перерыв в съемках, целых две недели. Я думаю, Терри отпустит тебя. Снимем дом, как в прошлый раз, там сейчас самый сезон, правда, но можно арендовать помещение полностью с прилегающей территорией. Представь, заснеженные сосны вокруг, морозный воздух, это же мечта! Ты помнишь, как там спится на рассвете? А как дышится? Поедем, дружище!       — Конечно, поедем! Теперь тебе уже не нужно меня уговаривать, малыш. Ты ведь знаешь, мне без тебя не выжить.       — Ну, кончай трагедию разводить! Это на тебя так этот дурацкий фильм Терри действует? Что за стенания жертвы?       — Эй, оставь Терри в покое, что вы цепляетесь вечно друг к другу?       — Да потому что твой Терри – болван и бездарь! И все, не хочу больше слышать о нем! Давай, я закажу дом, и двадцать пятого января махнем, договорились?       — Джейк... Я скучаю по тебе, малыш... Если бы ты только знал, как я скучаю...       — Хит, я знаю. Потому что тоже тоскую по тебе. Все, жди звонка.       Хит стоял, прижимая к уху опустевшую трубку. В груди крутился и выл вихрь обжигающей тоски. Казалось, что душа напоминает большой монгольфьер, наполненный только тоской и безнадежностью. Он знал, что Джейк любит его. Знал, что тоже любит Джейка и тот об этом знает. Он не знал только, как совместить их чувство со всем окружающим миром, как выпустить его на свободу и в то же время оберечь.       Их любовь была невиданной птицей из другого, более прекрасного, более правильного, совершенного мира, по ошибке залетевшая сюда. Она томилась в клетке, но могла существовать только в ней. Она была слишком хороша для этой действительности. И чахла в вечном заточении, а он умирал вместе с ней.       Однако Хиту даже в голову не приходило отвергнуть этот дар. Нет! Он готов заплатить, готов заплатить любую цену, но никогда не откажется от Джейка.       Очередной рабочий день подошел к концу, было уже два ночи и полностью вымотанный Хит, придя домой и чувствуя, что не в силах уснуть, принял обычную горсть таблеток и провалился в тяжелый, безрадостный сон.       Сон пришел на мягких, толстых лапах, навалился, пересек дыхание, потащил на дно какой-то страшной пропасти, заполненной пастозными, грязно-серыми облаками, Хита стало кружит и бросать из стороны в сторону, он попытался крикнуть, позвать своего единственного друга, но сон был начеку, он не собирался выпускать своей жертвы. Хит рванулся из последних сил, почувствовал, что падает куда-то, куда-то летит, и с облегчением и счастьем увидел склоненное над ним бесконечно любимое лицо. И больше не сопротивлялся, зная, что там, куда несет его вкрадчивый меховой сон, все будет просто ослепительно прекрасно.       Потому что там его ждет Джейк...